лучи почти не проникают сквозь молодую листву. Под старой яблоней, которая уже не плодоносит, врыта скамейка.

– Садись, Киштама, – говорит Гаджи Закирович.

Я качаю головой:

– Вы садитесь, а я постою.

Он колеблется, потом садится. Я отхожу от скамейки на несколько шагов, чтобы мы могли говорить не повышая голосов и при этом слышать друг друга.

– Ты уважаешь традиции, Киштама. Это хорошо. Но многие традиции себя изжили. Я придерживаюсь современных взглядов и считаю неправильным… – Гаджи Закирович вглядывается в мое лицо и спрашивает: – Жалеешь, что позвала меня сюда? У тебя теперь будут неприятности?

– Да, но…

Я хочу сказать, что мои неприятности его не касаются, но это прозвучит грубо и может его обидеть, и я умолкаю.

Как бы я ни относилась к этому сватовству, Гаджи Закирович кажется хорошим человеком. И он не виноват, что я люблю другого. Я ему понравилась, он захотел на мне жениться. Приехал на смотрины, привез подарки – я видела на диване пакеты и свертки. Он не старик, и одет хорошо, и вежлив. Будь здесь Марьям, она бы воскликнула: «И чего тебе еще нужно, Киштама?!»

– Я попрошу Исмаила Ахмедовича, чтобы не ругал тебя. Ведь это я захотел с тобой поговорить, а ты только предложила более удобное место.

– Зачем вообще нам говорить наедине?

– Затем, что при родственниках ты не смогла бы говорить открыто, а я хочу, чтобы между нами не было недоговоренностей. – Гаджи Закирович выдерживает паузу и продолжает: – Я знаю, что случилось с Арсеном Омаровым и почему он расторг вашу помолвку. Это поступок настоящего мужчины, и я уважаю его за это, хотя и не знаком с ним. Ему наверняка нелегко далось это решение. Ты понравилась мне с первого взгляда, но та встреча на рынке была мимолетной, ты даже меня не заметила. А сегодня, пообщавшись с тобой и поняв, какой ты можешь быть, я еще больше хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Какой я могу быть? – удивленно переспрашиваю я.

– Да, в те минуты, когда позволяешь себе ненадолго выйти за пределы очерченного круга. И я хочу задать тебе один вопрос, Киштама. Пожалуйста, будь со мною откровенна.

– О чем вы хотите спросить?

– Ты по-прежнему любишь Арсена?

Я вспыхиваю и бросаю на него гневный взгляд, а потом отворачиваюсь, пытаясь усмирить поднявшуюся в душе бурю.

Вот почему Гаджи Закирович захотел поговорить с глазу на глаз. Он понял, что при отце я веду себя, как положено скромной девушке, а без него становлюсь более раскрепощенной и могу вольно или невольно выдать свои чувства. Теперь понятно, что он имел в виду, когда сказал про очерченный круг. Я действительно могу выйти за его пределы, но быстро возвращаюсь обратно; не родилась еще та дагестанка, которая сможет поступить по-другому и уйти из круга насовсем.

Гаджи Закирович ждет ответа. Но что бы я ни сказала, мне не избежать этого брака. Скажу я правду или солгу, он все равно на мне женится, потому что уже принял решение – я вижу это по его глазам. Непонятно лишь, зачем ему нужно это знать. Из любопытства? Но тогда это любопытство дурного толка, не достойное мужчины его положения.

– Значит, любишь, – медленно произносит он, по-своему истолковав мое молчание.

– И что теперь? – отбросив условности, спрашиваю я. – Найдете себе другую невесту?

– Нет. Если не за меня, так за кого-то другого выдаст тебя отец. А я не хочу отдавать тебя другому. Поэтому сейчас вернусь в дом и обсужу с Исмаилом Ахмедовичем все нюансы свадьбы.

– Вы женитесь на мне, зная, что я продолжаю думать об Арсене?

Гаджи Закирович улыбается.

– Мысли женщины подобны руслу реки: куда его развернешь, туда и потечет вода. После свадьбы ты будешь думать только обо мне, Киштама. Я рад, что ты была со мной откровенна. Моим сыновьям нужна честная мачеха, а мне – честная жена.

С этими словами он встает со скамейки и идет к дому.

15

Я открываю калитку тетки Патимат.

Ее двор кажется таким маленьким по сравнению с тетиным. В саду не больше десятка фруктовых деревьев, огород тоже совсем небольшой. Да много ли ей надо одной? Муж погиб, сыновей Аллах не дал, замужние дочери живут в соседних селах.

Я прижимаю к себе миску с еще теплыми чуду. Нужно было, конечно, принести более солидное угощение, но сегодня у нас на ужин именно чуду. Если бы я взялась приготовить что-то еще, это вызвало бы у тети подозрения.

В окне горит свет. Поднимаясь на крыльцо, я пытаюсь справиться с волнением. Вдруг тетка Патимат не одна? Если женщина, которая пришла узнать свою судьбу, увидит меня, об этом тут же станет известно всему селу. Слух дойдет до тети, а мне только этой неприятности еще не хватало.

Незамужние девушки не должны ходить к тетке Патимат; она меня прогонит. Но я все равно скидываю чувяки в темных сенях, на ощупь нахожу дверь и вхожу в жилое помещение.

Тетка Патимат стоит у кухонного стола и раскраивает платье. На ее шее висит портновский сантиметр. Она режет ткань допотопными громоздкими ножницами, левой рукой скидывая на пол обрезки. Я сразу вижу, в чем ее ошибка, и понимаю, что если она не остановится, то окончательно испортит ткань.

– Чего тебе, Киштама? – спрашивает тетка Патимат, не поворачивая головы.

– Я мясные чуду принесла.

– С чего бы Зулейхе передавать мне чуду.

– Это не от тети…

– А от кого?

Тетка Патимат поворачивается и смотрит так пристально, словно заглядывает мне в душу. Она же видит людей насквозь, вспоминаю я. Конечно, иначе как бы она предсказывала судьбу? Насчет меня она тоже сразу поняла. И зачем я пришла, и что меня ждет дальше.

В темной фигуре тетки Патимат есть нечто зловещее. Ее высушенное, словно урюк, изжелта-смуглое лицо с крупными чертами обхвачено вдовьим платком, который сливается с длинным, в пол, глухим черным платьем. На лице особо выделяются глаза: темные, блестящие, неспокойные.

– Так вот что тебе нужно. – Она качает головой. – Зря ты пришла.

– Патимат Гавхаровна…

– Иди домой, Киштама.

Раньше я именно так и поступила бы: развернулась и ушла. Но сейчас меня толкает вперед та же сила, которая привела меня сюда. Я ставлю миску на другой стол и возвращаюсь к тому, на котором разложена ткань.

– Тут надо оставить больше места, чтобы шов не разошелся. И кроить нужно вдоль долевой нити, а не против.

– Что-то зрение стало подводить, – словно бы оправдывается тетка Патимат. – Линии расчертила, но не вижу их.

– Мел плохой.