не поздороваться, или посмотреть на него вызывающе, или сказать что-то не то?

Да, именно так и надо сделать.

Я едва успеваю спрятать кольцо под подушку, как тетя возвращается с замороженной куриной тушкой, обернутой в полотенце.

– Вот, приложи к щеке. За час должно пройти. Раньше не позову, они еще только за стол садятся. Сняла кольцо? То-то же! В следующий раз будешь знать, как мне перечить. И сделай лицо повеселее! Сегодня не поминки, а смотрины.

Я стою возле двери в залу. Зна́ком, что мне можно войти, послужит тетя, когда вынесет из комнаты блюдо с остатками тушеной баранины. Тогда я внесу абрикосовый пирог, который лежит на фаянсовом блюде; мне приходится сделать над собой усилие, чтобы удержать блюдо, потому что руки дрожат.

След от пощечины почти прошел, но его все равно видно, если присмотреться. Это хорошо: пусть Гаджи Закирович поймет, что меня принуждают. Пусть ему станет стыдно. Я представляю его стариком с седой бородой и морщинистым лицом, на котором застыло выражение недовольства.

– Киштама, пора.

Я вздрагиваю, блюдо кренится набок, пирог начинает съезжать. В последний момент успеваю удержать и то и другое.

– Ты что делаешь? Еще не хватало пирог уронить!

Тетя распахивает дверь и вталкивает меня в комнату, словно в клетку с хищниками.

Отец сидит лицом к двери, Агабек – напротив, а во главе стола я замечаю фигуру чужака. Поспешно опускаю голову, от волнения позабыв про свое намерение вести себя вызывающе. Скромность у нас, женщин, в крови, с ней не так-то легко справиться.

Режу пирог, стараясь, чтобы он не крошился и куски получались ровными. Мужчины молчат. Я ощущаю на себе взгляд незнакомца. Так и должно быть, ведь это смотрины, но я чувствую себя так, словно меня раздевают. Кровь приливает к щекам, сердце бьется в горле. Вспоминаю учебник истории, в котором говорилось о продаже рабынь в Османской империи, и думаю, что я и есть эта рабыня. Отец – продавец, гость – покупатель.

Будь мама жива, она ни за что бы этого не допустила.

– Здравствуй, Киштама.

От неожиданности я роняю нож, и он падает на кромку блюда. Тонкий, словно игла, осколок белого фаянса отскакивает на кусок пирога. Я не понимаю, что делать. Притвориться, будто не услышала? Ответить? Кивнуть?..

– Киштама, Гаджи Закирович с тобой поздоровался, – говорит отец обманчиво доброжелательным голосом.

– Здравствуйте, Гаджи Закирович, – бормочу я.

– Не хочешь на меня взглянуть?

Это ловушка! Он проверяет меня на скромность. Я наконец вспоминаю про свой план и устремляю на гостя такой же пристальный взгляд, каким он смотрит на меня.

Удивление, охватившее меня, настолько велико, что затмевает остальные чувства.

Вместо седобородого старика я вижу темноволосого мужчину с небольшой аккуратной бородкой. Он красив той сдержанной красотой, которая с годами не блекнет, а становится более благородной, как многолетнее вино в дубовой бочке.

Сердце болезненно сжимается. Я чувствую себя так, словно меня предали. Значит, тетя не обманывала, когда говорила…

Осознав, что разглядываю гостя слишком долго, я поспешно отвожу глаза. В этот момент входит тетя с заварочным чайником. Она разливает чай, что-то говорит, ей отвечают. Это удобная минута, чтобы уйти, и я успеваю сделать несколько шагов в сторону двери, когда тетя говорит:

– Киштама, ты куда? Подавай пирог.

Возвращаюсь к столу, беру блюдо и иду к Гаджи Закировичу. Вот он уже близко – так близко, что я ощущаю аромат одеколона, вижу перламутровые пуговицы на белой рубашке, успеваю удивиться этим пуговицам, которые скорее подходят к женскому платью, замечаю темную поросль на смуглых запястьях. На безымянном пальце левой руки – серебряное кольцо. Он вдовец, вспоминаю я, поэтому кольцо на левой руке.

Я не глядя беру с блюда кусок, кладу на десертную тарелку и ставлю перед гостем.

– Спасибо, – благодарит Гаджи Закирович и со смехом добавляет: – А у вас обедать опасно!

– Что такое? – тут же спрашивает отец.

Гость берет ложечку и снимает с пирога осколок, про который я совершенно забыла и, как назло, подала именно этот кусок пирога.

– Киштама! – одновременно восклицают все трое: отец и Агабек – гневно, тетя – испуганно.

– Простите… – бормочу я. – Сейчас заменю.

Но Гаджи Закирович не позволяет мне забрать тарелку.

– С пирогом все в порядке. – Он откусывает и улыбается: – Очень вкусно.

Каким-то шестым чувством я понимаю, что он действительно не сердится, но от этого не легче. Когда он уйдет, мне придется ответить за свою оплошность. Я действительно виновата, такое даже нарочно не придумать, чтобы отвадить жениха. Хорошо, что Гаджи Закирович увидел осколок. Если бы он его проглотил, оказался бы в больнице.

Я подаю пирог отцу и Агабеку, которые так на меня смотрят, словно я опозорила наш род. Тетя велит мне принести халву и конфеты. Выходя из залы, слышу, как она извиняется перед гостем за эту неприятность, а тот повторяет, что ничего страшного.

Когда я возвращаюсь со сладостями, Гаджи Закирович неожиданно говорит:

– Киштама, выпей с нами чаю.

Я изумленно смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно. Женщина не может сидеть с мужчинами за одним столом, он прекрасно это знает.

– Ты наверняка устала. Столько еды наготовила, а сама вряд ли успела поесть.

Я взглядом спрашиваю у отца, что делать, и тот едва заметно качает головой.

– Я не голодна… – Я смотрю на тетю: – Можно мне уйти?

– Иди, Киштама, иди, – торопливо отвечает она. – Я тоже пойду, не будем мешать…

– Пусть она останется! – вежливо, но твердо произносит Гаджи Закирович. – Я хочу с ней поговорить. Наедине.

Эти смотрины совершенно точно не похожи на обычные. Отец так растерян, что не может ничего сказать. Тетя пытается улыбнуться, но у нее не получается, она кривит рот, словно сейчас заплачет. Агабек кусает губы; он бы и рад возразить, но младший не должен перечить старшему, тем более гостю. Я стою неподвижно, словно пригвожденная к полу.

– Исмаил Ахмедович, с вашей дочерью ничего плохого не случится, – говорит Гаджи Закирович. – Приличия будут соблюдены. Мы сядем в разных концах комнаты, и Киштама в любой момент сможет уйти.

– Гаджи Закирович, вы можете поговорить с Киштамой и при нас, – вежливо возражает отец. – Сестра выйдет, а мы с Агабеком останемся, потому что…

– Пойдемте в сад, Гаджи Закирович, – предлагаю я неожиданно для себя самой.

Мы выходим, провожаемые растерянными взглядами. Я иду на шаг позади гостя, даже сейчас не нарушаю приличий, хотя от них и так уже ничего не осталось.

Если после этого отец меня убьет, он будет в своем праве.

Среди деревьев прохладно, солнечные