та смотрела на него осуждающе, вздыхала — какой ты, мол, глупый и противный мальчишка. Галя замешивала тесто. Поняв, что ему не удастся пустить на фарш пальцы Дамиры, Ленька начал декламировать, пытаясь придать голосу пугающие нотки:

— То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит, то, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит...

Ленька оторвался от мясорубки, незаметно макнул руки в фарш и угрожающе распростер их над сестрой:

— У-у!

Ерохин поднялся по крыльцу, вошел в дом, у порога наткнулся на ведро с клюквой, бросил в рот несколько ягод — они лопнули на зубах, заставили поморщиться от резкого кислотного вкуса. Из комнаты ему навстречу появилась бабка. Ерохин посмотрел поверх ее головы:

— Как хозяйка?

Бабка зашептала:

— Григорий Петрович, не трогал бы ты ее сегодня. Не в себе она... как парализованная. Таблеток много выпила. Я тебе сама все расскажу.

Ерохин прошел в кухню, чуть отодвинул шторку, которой был завешен дверной проем в соседнюю комнату, заглянул. Зоя неподвижно лежала поверх покрывала на высокой кровати. Ерохин сразу заметил ссадину на ее лице, отошел к столу, сел, бабка плюхнулась напротив. Капитан осмотрелся:

— Рассказывай!

Бабка заговорила таинственным полушепотом:

— Ровно в пять часов. Я гляжу из окна своего дома — Зоя идет. В лесу она за клюквой была. А ушла в начале третьего. Когда она ушла, Никита... это, — она перекрестилась, — покойный... во дворе работал, видела я его. Вот. Складный мужик-то был. Все у него споро получалось. Чего вдруг надумал?

Ерохин не перебивал, бесстрастно выслушивал рассказ бабки, а та, добравшись до кульминации, выпучила глаза:

— И я гляжу, минуты три, как Зоя-то из лесу прошла с ведром. Крик! Прям нечеловеческий такой! Я — что, чего? Нас тут всего, ты знаешь, семь человек всего. Побежала, глядь — Зоя-то сидит у дверей сарайки, стонет. Я к ней, а она сказать не может, только так головой показыват — там, мол, там. Ну, я туда. В темноте-то сразу не разглядеть. А потом глядь — а он висит. И язык уж вывалился. Все!

Мутная тишина заполнила комнату. Слова, заряженные жутью, медленно плавали по ней, ударялись о стены, о потолок и пол, отскакивали от стола и буфета, колыхали занавеску на окне и тщетно пытались проникнуть внутрь Ерохина. Наконец их вынесло сквозь печное поддувало на октябрьский холод. Ерохин с шумом выдохнул — чтобы разогнать это наваждение — и заговорил будничным тоном:

— В деревне были чужие?

Бабка ответила незамедлительно:

— Никого! Я, сам знаешь, чуть малейший шум — сразу к окну.

Она стала загибать пальцы:

— Дед Филиппыч из крайнего дома выходил на скамейке сидеть. Старики Устиновы во дворе у себя копошились. Помидоры у них нынче плохо родились, все побило какой-то фитой. И медведка зверствует, прям все пожират и пожират. Он-то у нее из ума выживает: боится руки в землю совать — как бы не отгрызли. Короче, я уже всех прошла — никто никого не видел. Не было у нас тут никого чужих. Не было.

— Ладно. А что за царапина на лице у хозяйки?

— Этого не знаю. Чего не знаю, того не знаю, придумывать там или что — не буду. Может, в лесу за ветку каку зацепилась. Когда клюкву собирать, оно всяко быват.

Ерохин поднялся со стула:

— Передай хозяйке, что завтра я к ней приеду. Чтобы дома была. А тело я в район отвезу, на экспертизу. Понятно?

— Да, — горестно вздохнула старуха, поправила платок и как бы смахнула со своего лица все нарочитые страхи, озаботившись насущным настоящим, — что ж теперь будет-то, что будет — ведь ей третьего мужика хоронить. Третьего.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет испанского телевидения.

Яхта «Малышка Эвилин» считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но 19 августа она бесследно пропала. Это был самый благоприятный день для морских круизов под парусом, и ничто не предвещало плохих известий. «Малышка Эвилин» вышла, чтобы отправиться в Санта-Крус-де-Тенерифе, но больше ее никто не видел. Эта яхта считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но, возможно, все дело в том, что принадлежала она, как пишут газеты, весьма загадочной личности — Алехандро Сэро, который еще недавно был русским гражданином Александром Серовским. Сеньор Серов-ский обладал огромным состоянием. Говорили, что он один из главных сибирских мафиози и на его совести немало человеческих жизней. Вместе с сеньором Алехандро Серо исчезли и несколько его охранников. Прощай, «Малышка Эвилин», судя по всему, нам тебя больше никогда не увидеть.

Уже совсем стемнело, когда по той же грунтовой дороге, но в обратном направлении и на малой скорости Ерохин вывозил на мотоцикле тело висельника. Ногами вперед, завернутое в полиэтиленовую пленку, оно лежало привязанное к доскам, которые Ерохин закрепил поверх люльки. Оно всякий раз покачивалось, когда «Франкенштейна» встряхивало на колдобинах. Так они долго ехали сквозь густой и холодный черный мрак, и луч фары пробивался лишь на несколько метров вперед. Под колесами хрустел лед, пленка шуршала на ветру. И в этой тревожной обстановке Ерохин думал о прошедшем лете, в течение которого под этой пленкой этот покойник выращивал помидоры, огурцы, перцы или что там еще. Потом, наверное, на пару с женой они их мариновали и представляли, как на новогодние праздники поднимут из погреба банки, выловят из рассола упругие, аппетитные овощи — к мясу чушки, которая давно вошла в нужную кондицию и просилась под нож, или к телячьей требухе. В общем, ничего особенного от этой жизни не ждали — хотели тихого домашнего счастья на фоне сельского ландшафта. Не случилось...

В районе вешались и раньше — об этом не раз говорили на совещаниях, но причины таких происшествий всегда лежали на поверхности. Обыкновенно, это был алкогольный делирий или психические состояния, связанные с ним. А что здесь? Неужели убийство? Убийства тоже случались, но в девяти случаях из десяти все на той же пьяной почве, в ходе бытовых разборок — не то сказал, косо посмотрела, не хотела дать, взял лишнего, отказалась одолжить... Редкостью были убийства во время грабежа, при отъеме пенсии, при попытке увести скотину.

В Романово Ерохин не стал никого расспрашивать об армейских ботинках — местные старики такую обувь не носили, а чужаков не видели. Но кто-то же оставил след. Повешенный был трезвым, повешенный собирался жить. Может, временное помутнение рассудка? Пожалуй, так бы и порешили, если бы не отпечаток на картофельной делянке. Кто мог забраться в такую глушь, чтобы тайком убить человека, сымитировав суицид? Кем