— Жена, ребенок.

Еще ниже — новый снимок — отец Дамиры.

— Лучший друг Ерохина — Шахобов Расул Курбанович, вместе учились, вместе воевали.

Новый снимок — Дамира с родителями и старшим братом.

— Семья Шахобова. В девяносто первом капитан Шахобов был близок к тому, чтобы арестовать Джурабекова.

Новый снимок — Джурабеков.

— На тот момент Джурабеков держал под контролем весь наркотрафик. Джурабеков выбрал хороший момент — племянник Шахобова женился...

Далее один за другим промелькнули все последующие снимки, которые в кровавых подробностях иллюстрировали доклад Игрека:

— Боевики закидали свадьбу гранатами. Из семьи Шахо-бова выжила только девочка. Расследование не дало никаких результатов — начинался большой бардак. Ерохин знал, где искать концы.

Игрек взял паузу — решился наконец посмотреть испытующим взглядом на своего собеседника. Игреку показалось неправильным, несправедливым, что этот молодой и даже субтильный на вид парень прибыл в Псков в качестве руководителя операции, и теперь Игрек, матерый мужик и боец, прошедший огонь, воду, пустынные пески и запредельные горные вершины, должен заглядывать в глаза гостя, послушно ожидая указаний. Но он постарался не выдать своих сомнений ни выражением лица, ни голосом:

— До недавнего времени считалось, что кроме восьми боевиков Ерохин убил и самого Джурабекова. Взрыв был очень сильным. После этого Ерохин забрал семью, раненую дочь Шахобова и сбежал в Россию. Джурабеков о нем помнит и готов заплатить за его голову сто тысяч долларов.

Тот налет на свадьбу стал для Бадриддина и Идриса боевым крещением, если, конечно, можно назвать боевой операцией нападение на беззащитных, не готовых к такому повороту людей. И хотя Хошимджон все подробно объяснил своим новым рекрутам, Бадриддин очень боялся что-то перепутать и подорваться — он выдергивал чеки и судорожно метал гранаты, не вставая с карачек. В тот день он еще даже и не мечтал о городе Екатеринбурге.

Как Джурабеков сумел выжить, Ерохину было непонятно. Казалось, он рассчитал все очень точно. В воображении промелькнули картинки того раннего утра — кишлак, высокие стены, арык, один охранник, второй, потом боевики во дворе резиденции, заряд взрывчатки, заложенный в нужном месте... Но что-то там не срослось, и значит, схватка продолжится. «Только теперь, — с горечью сознавал Ерохин, — охотником будет Джурабеков, потому что у меня нет никакой возможности добраться до него первым».

А уцелел Джурабеков чудом, если, конечно, у чудес бывают отрицательные значения. Его спасла огромная кровать, которую он заказал себе, готовясь взять в дом седьмую жену, еще совсем девочку, из семьи афганского соплеменника. Именно в спинку крепкой кровати уперлась рухнувшая потолочная балка, сохранив Джурабекову небольшое пространство для выживания. Он надышался пылью, обгадился от страха, нанюхался дыма, но до смерти не угорел.

Без бушлата и шапки, Ерохин шел по заброшенной безлюдной деревне, поднимал с земли разбросанные там и сям пластиковые бутылки, развешивал их на заборах, на деревьях, устанавливал в дома на окна, прятал за столбами и углами. Занимаясь этим нехитрым делом, Ерохин добрался до околицы, где на пригорке его верный «Франкенштейн» грел свои пестрые бока на скупом октябрьском солнце. Остановившись у мотоцикла, Ерохин достал из люльки револьвер, рассовал по карманам снаряженные магазины и патроны, вынул из кобуры «Макарова», обернулся на деревню, потом посмотрел невидящими глазами вдаль, настроился... вдруг повалился вперед, кувыркнулся, вскочил на ноги и начал штурмовать деревню. Двигаясь от дома к дому, стреляя на разный манер, Ерохин сбивал точными попаданиями выставленные им мишени. Он прыгал через заборы, нырял в щели, перекатывался, качал маятник, врывался в разоренные жилища, дворы, сараи. Он на ходу менял в «Макарове» магазины, в револьвере — патроны, а в завершение всего ввязался в жесткую рукопашную схватку, нанося предполагаемым противникам хорошо поставленные удары — сокрушая доски, бревна, кирпичи... Но вдруг замер.

На снежной кочке под окнами последнего дома он заметил четкий след от подошвы стандартного армейского ботинка, точно такой, что был на картофельной делянке за домом Зои. А чуть дальше еще один, смазанный, а за ним еще и еще... Ерохин пошел по этим свежим следам, пока они не потерялись в молодой и дикой березовой поросли, разбежавшейся по бывшему совхозному полю. Ерохин очень долго слушал лес, наконец обернулся к деревне...

Комната за комнатой он обследовал весь дом, потом по приставной лестнице, которую нашел у стены в сухих зарослях порыжевшего бурьяна, поднялся на чердак и в полумраке скоро обнаружил лежанку — заваленный соломой и застеленный старыми одеялами угол. Чуть в стороне, на кирпичах, стояли пустые консервные банки из-под тушенки, керосинка, миска с водой. Ерохин потрогал теплую миску, потом рассмотрел консервные банки — вскрыли их не так давно — на стенках еще жир не засох. Кого же он спугнул? И как давно появился в деревне этот постоялец? В последний раз Ерохин тренировался здесь месяц назад, и следов неизвестного еще не было.

Проехав по поселку, Ерохин остановился у здания районного отдела милиции, заглушил двигатель, забрал из люльки пакет, который Галя приготовила для него утром, поднялся на крыльцо.

Начальник отдела, пятидесятитрехлетний майор Липатов, сидя за столом, разбирал входящие документы — приближался отчетный период, и надо было навести порядок в бумажных делах. В общем, майор был рад появлению Ерохина — хорошая возможность отвлечься от нудной работы.

— Здорово, капитан. Садись!

Ерохин опустился на стул, положил перед майором пакет. Липатов повел носом:

— Чего там?

Не стал дожидаться ответа и, хорошо зная о немногословности Ерохина, сам развернул пакет.

— О! Вот что значит восток.

Он бодренько подскочил, принялся хлопотать по поводу чая, набрал в банку воды, запустил в нее кипятильник.

— Нормальная таджикская баба — проводила мужа на работу, дала пирожков с мясом. Это я понимаю.

Майор вытащил из пакета беляш, принялся есть, подался к Ерохину:

— Слушай, Гриша, никак не пойму, что ты делаешь в нашей глуши, а? Такой перспективный опер! Жена с высшим образованием! Педагог! Могла хотя бы в поселковую школу устроиться, а нет — сидит дома с детками... Чего ей двоих-то учить? Баба молодая — поди, хватит сил и для наших оболтусов... или ты не пускаешь? Боишься, уведут? А может, у вас традиция такая? Она у тебя по деревне-то без паранджи ходит? — захохотал Липатов.

Закипела вода. Он заварил чай. Ерохин посмотрел на его ноги, обутые в стандартные армейские ботинки — вполне подходящие для того, чтобы оставить следы на картофельной делянке и в заброшенной деревне. А майор, ни секунды не сомневаясь, что имеет на то полное право, выхватил из пакета второй беляш.