Маша посмотрела заинтригованно:

— Можно.

— Просто не хочется, чтобы из-за этих событий опять вспоминали Катино прошлое.

— Понимаю.

— Она часто бывает в поселке?

— Нет, не очень. Но сейчас она здесь.

Ерохин не стал скрывать, что эта новость его порадовала:

— Хорошо. А давно?

— Три дня.

Ерохин задумался, прошелся по комнате:

— А вы не могли бы ее позвать... под каким-нибудь предлогом? Чтобы она вышла во двор. Кажется, там ее мама.

Библиотекарь повернулась к окну, потом глянула на Ерохина:

— Интересуетесь, насколько она красивая?

— Вроде того.

— Могу и позвать. Только... странный вы какой-то...

— Это правда. Предложите ей что-нибудь почитать... Любовный роман.

Девушка хмыкнула, открыла форточку, крикнула:

— Тетя Лена!

Женщина обернулась:

— Чего ты, Маш?

— Скажите Кате, пусть выйдет.

Женщина постучала в окно дома, позвала дочь:

— Катя! Выйди! Маша вон зовет.

Катя появилась на крыльце — в простом фланелевом халатике, симпатичная, но уже изрядно потрепанная жизнью девушка лет двадцати семи. Сунув босые ноги в калоши, она подошла ближе к окну библиотеки. Ерохин чуть отступил в глубь комнаты, чтобы остаться незамеченным, но быть всему свидетелем. Катя сощурилась, глядя в окно:

— Здорово, Машка! Чего ты?

— Чего не заходишь-то? У меня тут целыми днями никого нет. Хоть поболтаем. Расскажешь, как там, в городе, а я тебе чего-нибудь дам почитать... про любовь.

Катя фыркнула:

— Ой! Вот про любовь не надо.

— А чего так?

— Объелась. Знать бы, где запятые ставят, сама бы... энциклопедию написала.

И нервозный взгляд, и раздраженный голос выдавали в Кате хроническую депрессивную усталость.

— Ладно, зайду попозже. Пока.

Библиотекарь закрыла форточку, повернулась к Ерохину:

— Ну, как она вам? Красивая?

Ерохин пожал плечами:

— Наверное. Спасибо, Маша. Значит, о нашей встрече знаете только вы и я?

Маша кокетливо подмигнула:

— Только мы вдвоем.

От библиотеки Ерохин проехал до окраинной поселковой улочки, остановился у ворот, на которых по куску фанеры прыгала не вполне каллиграфическая надпись «Комбикорм у Семкина». Ерохин открыл калитку и вошел во двор.

Едва он стукнул пальцами по окну, как из дома появился и затараторил невысокий суетливый мужичонка — Семкин:

— О! Салям валейкум, уважаемый товарищ капитан.

Пожали руки, Семкин обнял Ерохина как бы на азиатский манер, быстро прильнув к нему грудью и хлопнув по спине:

— Редко заходишь, Григорий-ака. А нам с тобой надо друг за друга держаться. Мы же для этих местных аборигенов кто? Таджики, узбеки. Они, значит, русские, а мы нет. Алкаши! Работать не хотят. Я за десять лет, как сюда переехал, такого насмотрелся! У меня на родине, в Бухаре, клянусь, бараны были умнее, чем эти... козлы. Может, покушать? Есть плов... вчерашний... честно, очень хороший.

Ерохин качнул головой:

— Нет, спасибо. Куплю у тебя мешок комбикорма.

И он с нарочитым подозрением посмотрел по сторонам. Семкин уловил этот взгляд, сразу понял, что у капитана к нему какая-то секретная миссия, изменился в лице — изобразил простачка.

— Пойдем в гараж, — сказал он громко, на тот случай, если кто-то из соседей мог их подслушать, — комбикорм хороший, честно. У меня земляк в городе, хороший пацан... раньше в Ферганской долине жил. Сейчас на мелькомбинате. У него там все — мука, комбикорм, что хочешь...

В гараже среди множества всяческих причиндалов тес-нился-томился небольшой грузовичок, накрытый тентом. Семкин сдернул с борта пустой мешок, забрался в кузов и, оставаясь на карачках — чтобы не удариться головой о потолок, — широким движением откинул брезент, демонстрируя Ерохину комбикорм. Потом взял пустое ведро и сощурился:

— По делу?

Ерохин кивнул, Семкин удовлетворенно произнес:

— Информация нужна?

— Да. Ты знаешь, у меня на участке покойник.

Семкин ухмыльнулся, тряхнул головой — я, мол, так и знал, что речь пойдет об этом. Но прежде чем заговорить, он наполнил ведро комбикормом и высыпал его в мешок:

— А ты бы про это у нашего майора спросил. Был у него?

— Был.

— Зойка тебе никогда не расскажет... Она еще совсем молодой была, когда он на нее глаз положил. Обещал даже семью бросить. Но она: ни-ни. А майор тут, вообще, много баб... испортил.

Семкин засыпал в мешок еще два ведра:

— Аборигены в поле, день и ночь пашут, сеют... а майор тут окучивает. Только лет пять, как притих. Говорят, ослаб на это дело. — Он завязал мешок. — Мол, это Зойка ему... Понимаешь? Пошептала, плюнула — и все, притупился основной инстинкт. Совсем тупой. И хотел бы кого-нибудь уколоть, да нет возможности.

Семкин хохотнул, подал Ерохину мешок, спрыгнул. Ерохин помог ему приземлиться, доверительно заглянул в глаза:

— Понятно. А про Зойкиных мужиков?

Семкин сразу помрачнел, подхватил мешок, вышел из гаража, донес комбикорм до мотоцикла, аккуратно положил его в коляску.

— А чего про них? Тут все ясно как белый день. Ведьма она. Это точно. Ну как, «Франкенштейн» бегает?

После визита к Семкину, Ерохин заехал в продуктовый магазин. Разглядывая тушенку, он задержался у витрин с консервами, встал в очередь и купил две банки. На этом все его поселковые дела закончились. Он покатил в сторону Романово, свернул к реке, остановился на небольшом взгорке.

Процесс идентификации занял всего-то минуту — судя по серийным номерам, тушенка из магазина была из той же партии, что и пустые жестянки, обнаруженные в заброшенной деревне у лежбища незнакомца в армейских ботинках. Самая вероятная версия в деле о повешенном уже сложилась в голове Ерохина, оставалось лишь ее проверить. А пока он наслаждался чудной картинкой — осенним лесом, излучиной реки, холодной темной водой, которая на стремнине закручивалась в спираль. Из кустарников доносился жалобный крик неведомых Ерохину птиц. Он покусывал соломинку и со сладостной тоской вдыхал промозглый воздух. На люльке стояли в ряд пять одинаковых консервных банок, две целые и три распотрошенные...

А на столе в гостиничном номере Икса стоял ноутбук со снимком Ерохина на мониторе. Рядом с ноутбуком благородно сверкал нержавеющей сталью автоматический пистолет «Смит-Вессон» модели 2206. Отжимаясь на кулаках, раздетый до трусов, мокрый от пота Икс резко выдыхал. Закончив, он пружинистым движением поднялся на ноги, достал из сумки несессер и скрылся в ванной.

Ерохин прошел через уже знакомый двор и постучал в дверь. Ему открыла хозяйка в траурном одеянии. Царапину на лице Зоя аккуратно смазала зеленкой.

— Проходите.

Ерохин переступил через порог и вслед за вдовой направился в большую комнату. Все зеркала были завешены черной тканью. В красном углу перед иконами горела лампадка. Зоя отодвинула от стола стул:

— Садитесь.

Ерохин сел, она — напротив.

— Может быть, чаю?

— Спасибо, не надо.

Помолчали. Наконец Зоя подняла