чрезмерной суеты. И только теперь Ерохин заметил то, ради чего приехал, — в углу свинячьего загона висел удавленник, седоватый мужчина средних лет и средней комплекции, в рабочей одежде. Свинья уже сняла калошу с его левой ноги, и теперь, хорошо пожеванная, она валялась у небольшого корыта с засохшими по стенкам картофельными ошметками.

Ерохин открыл загон, шлепками выгнал чушку, осмотрел труп, достал фонарик, с его помощью тщательно изучил место происшествия — тряпки, мелочи... Потом вышел во двор, снял с забора полиэтиленовую пленку, которой, видимо, накрывали парники, а теперь вывесили просушить — на зиму.

Ерохин сложил пленку в три слоя. Вернувшись в сарай, постелил ее на дощатый пол, достал из кармана нож. Придерживая тело покойника, перерезал веревку и уложил тело на пленку. Взявшись за край пленки, Ерохин легко вытянул тело во двор, на подмерзшую землю. А чушка сама поспешила в сарай — слишком холодно и неуютно было снаружи.

В пустом дворе Ерохин присел у тела покойного, осмотрел его, ощупал карманы. Исследовал обнаруженные на руках небольшие ссадины. Из-за забора медленно всплыли испуганные и любопытные лица старух и дедов. Ерохин расстегнул рубашку висельника, разглядел гематому на его груди, обернулся на окна дома.

Бабка отпрянула от окна, мелко перекрестилась, ушла в другую комнату, где на кровати распласталась женщина тридцати лет — Зоя, новоиспеченная вдова. Она беззвучно плакала. На ее симпатичном лице — на щеке под левым глазом — краснела заметная ссадина. Бессильные руки лежали вдоль тела. Рядом на столике матово поблескивали медицинские склянки, стакан с водой.

Бабка склонилась к Зое и зашептала:

— Снял он его, снял. Слышишь? Снял. Во двор вынес.

Зоя осталась безучастной — в ступоре. Бабка засуетилась, снова вернулась к окну.

Ерохин завернул тело в пленку, обвязал веревками, глянул на стариков за забором, те не успели спрятаться, так и застыли с искаженными ужасом лицами.

Это была одна из тех мух, что уже залегли в зимнюю спячку. Но вот в доме в первый раз по-настоящему жарко протопили русскую печь, и анабиоз как рукой сняло. Теперь бедная муха заведенной нежитью кружила под люстрой и, видимо, сильно мучилась головной болью — обычное дело, если не вовремя разбудили и она просто перестала понимать, что теперь происходит в мире — резвится ласковый май или зябко поеживается поздний октябрь. Дамире очень хотелось прихлопнуть надоедливую муху, но ей это было не по силам — на инвалидном кресле не подпрыгнешь. Хорошо бы попросить Леньку, но еще не улеглись страсти после недавнего спора. Не то чтобы Ленька был особенно вредным пацаном, но в свои восемь лет он категорически отказывался слушаться тринадцатилетнюю сводную сестру и на всякую просьбу Дамиры сначала отвечал неизменным «нет», а только потом задумывался, о чем это, собственно, его попросили.

На коленях у Дамиры лежал фотоальбом. Она листала страницы, рассматривала снимки, тайком плакала. У нее за спиной, развалясь на русской печи, покачивал ногой Ленька Ерохин. Ленька учил стихотворение. Дамира невольно слушала, как он бубнит дремотным голосом:

— Небо кроет мглою... м-мглою... Буря мглою кроет небо...

Дамира смотрела фотографии, которые хранили память о том, что когда-то у нее, у Леньки, у папы Гриши и у мамы Гали была совсем другая жизнь. Она уже стала забывать своих родителей. Ее родной отец, бравый молодой мужчина, был другом и сослуживцем Ерохина. Вот они оба — в военной форме с оружием под знойным солнцем. А вот семейный праздник в таджикской деревне — пестрые халаты, бабушки, дедушки, многочисленные дядьки, тетки, двоюродные и троюродные сестры. Тогда было очень шумно, и запахи были очень острыми. Как это не похоже на их теперешнее существование.

Ленька завозился на печи, меняя положение — чтобы не поджариться.

— Буря мглою небо кроет, вихри снежные вертя, то, как зверь, она застонет, то... завоет, как дитя...

Дамира утерла нос, слезы и, стараясь не выдать свое состояние голосом, поправила сводного брата:

— Ленька, ты все переврал.

— Что я переврал? — тут же огрызнулся Ленька.

— То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, — поправила его Дамира.

Ленька взял книгу, раскрыл, посмотрел, хмыкнул:

— Подумаешь, какая разница?!

Дамира обернулась к нему с иронией в глазах:

— Ленька, ты зря конфеты под подушкой спрятал: печка же горячая, они растают.

Ленька замер на секунду, резко перевернулся, сунул руку под подушку и вытащил размякшие, потекшие конфеты в липких фантиках, от досады плюнул.

Ерохин прошел от сарая в огород, глядя под ноги, медленно двинулся по тропинке среди перекопанных грядок. В окне Зоиного дома замелькало лицо соседской бабки. Она пряталась, снова появлялась, напряженными, испуганными глазами следила за капитаном. Через заднюю калитку Ерохин выбрался за пределы огорода, осмотрел распаханную картофельную делянку, что-то заметил, направился к крайней борозде, присел. На сдобренной торфом черной земле четко отпечаталась, судя по рисунку, подошва обычного армейского ботинка. Ерохин достал из кармана маленькую рулетку, снял размеры отпечатка, ощупал его пальцами — след был достаточно свежий, не успевший замерзнуть. Ерохин встал и пошел вдоль межи, по которой, видимо, и уходил от дома обладатель ботинок, но никаких других явных улик Ерохин не обнаружил. Остановившись у кромки, за которой начиналась небольшая луговина с пожухлой травой, Ерохин посмотрел в темнеющую глубину леса, прислушался. Только ветер шумел в деревьях. Прильнув к стеклу, из дома за Ерохиным страшными глазами наблюдала бабка.

На разделочную доску упал большой кусок свежего мяса. Жена Ерохина, Галя, принялась этот кусок разделывать. При готовке ужина ей охотно помогала Дамира — шинковала лук и плакала. Из соседней комнаты доносилось Ленькино бормотание:

— Буря мглою небо кроет...

Галя перестала резать мясо, вдруг посмотрела на девочку:

— Слушай, Дамира, а почему гуляш? Давай приготовим беляши!

Дамира с энтузиазмом утерла слезы:

— Беляши?!

— Конечно! Когда мы в последний раз готовили беляши?

Девочка задумалась, погрустнела:

— Сто лет назад.

Галя кивнула в сторону русской печи, с которой доносилось Ленькино бормотание:

— Зови рабочую силу!

Дамира улыбнулась:

— Ленька!

— Ну?! — откликнулся тот с явным неудовольствием.

— Беляши хочешь?

Возникла недолгая пауза, потом они услышали, как Ленька спрыгнул на пол и быстро прошлепал босыми ногами на кухню.

— Хочу!

— Тогда давай мясорубку.

Вернувшись во двор и проходя мимо покойника, Ерохин еще раз глянул на его резиновые калоши. Потом осмотрел всю обувь на крыльце дома, но ничего похожего на подошву стандартного армейского ботинка не нашел.

Ленька усердно крутил ручку мясорубки, Дамира подкладывала ему куски нарезанной телятины. При этом Ленька всякий раз убыстрялся, как бы стараясь прихватить палец сестры, и