Светало. Лениво лаяли собаки, певуче скрипела арба — ослику не спалось. Непонятно, почему его не выпрягли на ночь. В сотне метров слева бурчала, катала камушки небольшая, но резвая горная речка. Ерохин достал радиопередатчик, взглянул на часы, потом на резиденцию Джурабекова: «Умереть во сне — пожалуй, слишком легкий финал для такого подонка...»

Еще секунда — и мощный взрыв сотряс воздух, полыхнул огнем, вывернул потроха резиденции, и они, словно пиво над краями кружки, вспенились пылью и дымом над высокими стенами; эта пена сначала зависла, а потом потекла наружу — по всему периметру, который так не любили охранять Бадриддин с Идрисом. На этом закончился третий этап, а вместе с ним завершилась и вся операция. Осталось только исчезнуть.

Когда первые лучи восходящего солнца заискрились на снежных вершинах, Ерохин уже мчался на спортивном мотоцикле в сорока километрах от кишлака. И, чтобы не попасть на глаза дехканам из соседних селений, он свернул с дороги на малоприметную тропинку и тут же потерялся в темной расщелине.

В сарае было сыро и холодно, стылый октябрь через приоткрытую дверь вытягивал на улицу все тепло. Появляясь из темного угла на сумеречный свет уходящего дня, свинья, большая двухгодовалая чушка, опасливо принюхивалась, хрюкала, моргала и вдруг, испугавшись чего-то, отпрыгивала, снова исчезала в своем полумраке.

Переднее колесо мотоцикла рассекало отяжелевшие, обледеневшие по краям лужи. Закисшая после обильных дождей грунтовка обрела с первыми морозами некоторую твердость. Она тянулась сквозь унылый ландшафт, гнилой перелесок. Тарахтел старенький двигатель. Сгущались сумерки, тревожные и промозглые. Ощущение бесприютности легло на землю вместе с первым снегом, заляпавшим порыжевшие мхи, жухлую траву и палую скукожившуюся листву. Снег еще плохо удерживался на дороге, но сохранялся рыхлыми островками среди кустиков, у деревьев...

Получив должность участкового милиционера в глухом, тупиковом углу Псковской области, капитан Ерохин первым делом отремонтировал мотоцикл с коляской. Вообще-то, этот былинный «Урал», выпущенный в мир в годы социалистического расцвета, ремонту не подлежал. Он давно мучил механиков и водителей, пять лет назад был окончательно списан и с тех пор ржавел на дворе местного РОВД — в ожидании сдачи на металлолом. Казалось удивительным, что он избежал этой печальной участи, при том что в наступившей разрухе она настигла даже исправные линии электропередачи и многое другое, имевшее куда более презентабельный вид, чем мотоцикл.

В первые месяцы, знакомясь со своим участком, Ерохин мотался по нему на «УАЗе», который изредка выделял начальник, а чаще передвигался пешком, на велосипеде или на попутках — утомительно и нерезультативно. Но вот он наткнулся на хорошо сохранившийся остов «Урала», по разным деревням у местных жителей с избытком набрал бэушных деталей, потом еще долго в свободное от службы время возился со всем этим железом и однажды летним утром, пугая всех встречных и поперечных рычаньем и пестрыми боками, прибыл на совещание в отдел.

— Ну что ж, — с ухмылкой сказал ему начальник, майор Липатов, — на одном участке проблема с транспортом отпала сама собой. Да ты, капитан, не переживай — в обозримой перспективе у тебя все равно не было никаких шансов получить другого коня.

Начальник был весельчаком, и с его подачи мотоцикл Ерохина получил кличку «Франкенштейн» — ну, понятное дело, за то, что был собран с миру по гайке и чудом реанимирован. Тут, конечно, Липатов малость напутал, потому как в аутентичной истории Франкенштейном звали не уродливого Голема, а доктора, который его породил. Только до таких тонкостей никому не было дела. Да и называть Франкенштейном самого Ерохина никто бы не осмелился. Он вообще производил впечатление человека, над которым не стоит насмехаться — боязно, и потому редкий смельчак решался обозвать мотоцикл в присутствии хозяина. Однако потихоньку прижилось — немногословному Ерохину было все равно.

На вечернем октябрьском воздухе даже при небольшой скорости лицо обжигал холод. Ерохин ехал на «Франкенштейне» к месту происшествия. По осени он носил черную вязаную шапочку, серо-голубой камуфляжный бушлат, такие же штаны, на ногах — берцы. Одежку и обувку купил сам — на вещевое довольствие в полном объеме рассчитывать не приходилось. В этом году Ерохину исполнилось тридцать два, он был среднего роста, сухой и крепкий.

Выехав на проплешину среди леса, он сощурился, от встречного ветра заслезились глаза. Скоро дорога нырнула в узкий хвойный тоннель сквозь густой ельник, а когда пересекла его, осталось совсем немного до серой деревни — нескольких потемневших от времени и сырости домов. Справа остался покосившийся знак — «Романово».

Из окна крайнего дома за Ерохиным тайком проследил небритый старик. В темных стеклах и в выцветших испуганных глазах отразился мотоцикл с наездником. «Франкенштейн» бесцеремонно вспорол деревенскую тишину, и вслед ему неуверенно залаяли шавки, вновь пораженные видом и ревом монстра, который и прежде наведывался в их вотчину. Одна из собак вдруг припустилась вдогонку — видимо, решила размяться, согреться или показать, что не все тут из робкого десятка. Ерохин остановился у ворот дома посреди деревни, заглушил двигатель, повернул голову к расхорохорившейся псине, и та, заглянув в глаза гостю, словно почуяла недоброе и, поджав хвост, поспешила ретироваться.

Из дома навстречу Ерохину вышла бабка. Она осталась возле крыльца и, прикрыв рот ладонью, закачала головой, всем своим видом давая понять, что произошло нечто совершенно ужасное. Ерохин слез с мотоцикла, вынул ключ из замка зажигания и, коротко оглядев пустую улицу, направился к бабке:

— Ну... Показывай, где он?

Бабка взглянула умоляюще:

— Как хошь, а я не пойду! А он там, в сарае... где скотина.

Ерохин не настаивал, по дороге к сараю цепким взглядом ощупал дом, двор, остановился у приоткрытой двери... и ступил в полумрак.

А в эту минуту по улице к месту происшествия, с трудом перебирая больными ногами, уже торопились все деревенские обитатели — несколько древних старух да пара дедов, которых каким-то чудом еще не скосил рак легких, верный спутник плохого алкоголя и курева без меры. Все остальное местное мужское население полегло от него прямо-таки строем — недотянув до пенсии кто год, а кто и два. Собаки по-прежнему держались на расстоянии.

Некоторое время Ерохин стоял у порога, привыкая к темноте, потом, оглядевшись, нашел выключатель, щелкнул — под потолком тускло загорелась грязная лампа. Заволновались, закудахтали куры. Корова жевала сено. В небольшом закутке рядом с ней насторожился теленок. С другой стороны за металлической решеткой квартировала огромная чушка. Глядя на Ерохина немигающими маленькими глазками в опушке рыжих ресниц, она хрюкала, тыкалась мордой в щели между прутьями, требуя кормежки — без злобы и