«Отец сказал, что мы пойдем в тихие тоннели за моим подарком на день рождения, – сказав это, Брайс делает паузу. – По опасным переходам».

– Дэймон тоже пойдет? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

Отец качает головой:

– Только мы с тобой.

– Я хочу взять Дэймона.

– Ему надо работать.

– Вечно он работает.

– Нам ведь нужны деньги на еду.

Я сперва хмурюсь, а потом смеюсь, когда отец поднимает меня на руки, словно я все еще малютка-дочурка. Я не сопротивляюсь, потому что отчасти хочу быть его малюткой. Как тогда, когда дела еще шли хорошо, когда мы жили в Седьмой зоне, а мама была с нами. Когда мы обходились без талонов на питание. Еще до того, как Совет постановил, что все должны принести жертву ради какого-то оружия, которому, по словам инженеров, требуется пища. Совет заверял, будто стоит применить это оружие против врагов за кислотными облаками – и мы вознесемся.

И тогда у всех будет пища, которой нам так не хватает.

Я хочу снова быть папиной малюткой, как тогда, когда мы еще не жили в Двадцатой зоне. Не соседствовали с неуправляемыми. При мысли об этих чешуйчатых монстрах, населяющих темные расселины, я слегка вздрагиваю.

«Неуправляемые – это неудачные творения инженеров, – шепчет Брайс. – Как мы ни старались, избавиться от них не удалось. Тоннели опечатывают, но твари все равно пробираются в зоны, к людям. Бедняки живут в тех зонах, что ближе к неуправляемым, вдали от состоятельных граждан колоний. Благодаря беднякам монстры сыты и вряд ли станут копать глубже. Богачи остаются в безопасности, тогда как бедные всегда должны озираться, или их утащат во тьму. Это жертва, говорят нам, во имя великого блага. Ради общего дела. Те, кто живет в первых десяти зонах, – самые умные, сильные. Они вносят самый весомый вклад. Удел бедных – обеспечивать безопасность сильных. А еще они работают в опаснейших переходах».

Отец берет меня за руку и выводит за ржавую дверь. Мы в тоннелях, которые я называю нашим районом. Здесь тихо. Люмилоны образуют на сводах живой рисунок. Эти безвредные насекомые испускают синее свечение. Сейчас они, мигая, разбегаются кто куда. Они похожи на звезды, и я представляю, что над головой у меня небосвод. Настоящий.

В отдалении сидят на каменном полу торговцы, разложившие на циновках товары.

– Фарлан, – приветствует отца один из них. – У меня тут новое шахтерское оборудование из Второй зоны.

– Из Второй? – переспрашивает отец. – Откуда бы ему тут взяться? Сломанное, поди?

Человек с улыбкой кивает на дальний конец тоннеля:

– Контрабанда. Дешево отдам. Очень дешево.

– Для меня все равно дорого, – бросает отец и ведет меня дальше.

– С ним ты опередишь других по добыче, Фарлан, – кричит нам вслед торговец. – Сможешь вывезти семью из Глубин.

На мгновение отец останавливается, однако потом продолжает идти. Обычно он торгашей игнорирует: слишком часто ему продавали всякий хлам.

Мы выходим на Центральную площадь Двадцатой зоны. Над ней возвышается дом мэра, единственная деревянная постройка в округе. Часовая башня шпилем почти достает до свода пещеры. Здесь расположены лучшие лавки – вроде обычные норы в скале, но у них есть витрины, в которых выставлена сверкающая бижутерия. Почти все побрякушки – из тех зон, что находятся вблизи Первой, где расположен Центр совета.

С потолка свисает огромный стеклянный шар, заполненный люмилонами. Я щурюсь на него, будто бы это настоящее солнце – в погожий денек после дождя, когда кислотные тучи в небе не такие густые.

Мясник, коренастая женщина по имени Самерсет, разделывает тесаком куски белого мяса. Его сняли со зверей, созданных инженерами. Покорных созданий. Им нужно совсем мало пищи, но нас они обеспечивают пропитанием, пусть даже их мясо жесткое и безвкусное. Прочие зоны могут позволить себе что-нибудь получше. Когда мы жили в Седьмой, то ели настоящую курицу, не произведенную на фабрике. Ее мясо было такое нежное, вкусное, сочное, что от воспоминаний о нем я чуть не плачу.

Минуем учебные тоннели, в которых я изучала историю – например, как мы сражались с Орлиной империей еще до того, как она вознеслась, бросив нас на земле. Тогда инженеры послали вдогонку свои создания. Скайленд в ответ создал защитный барьер из кислотных облаков. Предполагалось, что он должен быть непроницаемым. Однако мы нашли способ проходить через него, хоть это и трудно.

Кто-нибудь нет-нет да предложит идею борьбы с облаками, ведь всем охота выйти на поверхность, без страха смотреть на солнце и звезды. Многие советники заполучили свои места, заявляя, будто бы им известен способ, как избавиться от кислотной завесы.

Лжецы.

Отец проводит меня мимо людей в грязной одежде, которые столпились у водяного насоса. Дальше мы проходим тоннель за тоннелем. Постепенно оставляем позади приглушенный гомон площади. От долгой прогулки начинают болеть ноги. Вокруг становится темнее. По стенам и потолку снует все меньше люмилонов.

– Куда мы идем, папа?

– В Глубины.

– Глубины? Туда ведь запрещено ходить.

Отец молчит, а когда мы приближаемся к огромным воротам, сердце у меня начинает быстро колотиться. Отец подходит к ним слева, набирает на панели какой-то код и прикладывает шахтерскую карту. Ворота приоткрываются. За ними – темный тоннель, точно раскрытый рот, ведущий в утробу смерти и разложения. За ворота не суются даже люмилоны.

– Ты оставил мой подарок в Глубинах? – спрашиваю. – Зачем?

– Пришлось тайком пронести его из Четвертой, – сдержанно отвечает отец и тащит меня к воротам. – Не хотел, чтобы его кто-нибудь нашел.

Прикрепленные сверху ярко-желтые знаки предупреждают о жутких зверях. Неуправляемых. В школе учили никогда не заходить за желтые знаки.

– Папа?

Он молчит, даже не смотрит на меня. Так крепко держит за руку, что она начинает неметь. Проходим в ворота.

– Папа, мне больно.

Он не останавливается. Тянет за собой дальше. У меня на глазах выступают слезы. Я ничего не понимаю. Мы идем еще несколько минут, миновав даже запечатанный тоннель, из которого что-то вырвалось, оставив след из разбитых каменных глыб.

Внезапно за нами возникает тень. Раздается стрекотание, и у меня по коже пробегают мурашки. Стрекотание – это не к добру, лучше держаться от него подальше.

«Я была младшим ребенком, – говорит Брайс. – Отцу приходилось кормить много ртов, а в шахтерской компании работы становилось все меньше. Теперь-то я понимаю, зачем он так поступил. Хотя его это не оправдывает».

Отец останавливается в гуще тьмы – я почти не вижу его, – потом наклоняется и обнимает меня так крепко, что чуть не ломает ребра. Словно в последний раз.

– Жди тут, – говорит он.

– Папа, мне страшно.

– Я вернусь. Схожу за подарком. Идти вместе слишком опасно.

– Папа, это же…

– Брайс, – строгим голосом обрывает отец. – Жди тут.

Он уходит, а я увязываюсь