– Подозрительно похоже на комплимент, Элла.

– А я делаю их только тогда, когда они заслужены. Ты склонил команду на свою сторону, – произносит она. – Сделал своим человеком Громилу, а ведь он – Атвуд. Лантианку завербовал. Как это у тебя получается?

– Они живые люди, Элла. Не инструменты. И я их друг.

– Как мы можем быть им друзьями, если они хотят того же, чего и мы?

– Ты правда полагаешь, будто Родерик желает стать королем?

Закрыв рот, сестренка медленно подходит к столу и вонзает вилку в свой тортик. Я сдерживаю улыбку, догадавшись, что свою порцию она хотела съесть вместе со мной.

– В мире всем хватит места, – говорю. – Не каждый стремится стать высочайшим из высших.

– А ты стремишься?

– Я хочу лишь уберечь тех, кто мне дорог.

Она принимается за тортик. Я же, наслаждаясь последними кусочками своего, припоминаю, как мы еще детьми, чумазые от шоколада, хихикая, прятались с украденным печеньем в кухонных шкафах поместья.

Эти тортики – не изысканные угощения, они приторны и набиты консервантами, чтобы дольше хранились. Да и глазурь кисловата. Однако мы с Эллой съедаем все до крошки.

Наконец она отодвигает тарелку.

– Элла, я должен тебе кое-что сказать.

– Вот как?

– Да. Мне… жаль, что я не поверил тебе сразу.

Помолчав, она качает головой:

– Слишком часто извиняешься, брат.

Я хмурюсь. Элла – чистый Урвин. Ей неведомо то, что было передано мне. Это у нее отняли, и теперь она даже не вполне сознает, чего лишилась.

– Тебе еще многое предстоит усвоить в искусстве фехтования, – говорю. – Не больно-то зазнавайся только потому, что уложила десяток лантиан. – Ухмыляюсь. – Попробуй победить полсотни, вот тогда я буду впечатлен.

Она усмехается, но потом серьезно произносит:

– Дядя научит.

– Да уж, научит.

Нас снова окутывает тишина.

Элла опускает руку, стискивает материнскую трость. Потом поднимает на меня неуверенный взгляд:

– Конрад.

– Гм?

– Расскажи больше о маме.

От удивления я даже приоткрываю рот. Растерявшись поначалу, собираюсь с мыслями и выдавливаю:

– Она была сильной и, казалось, могла повелевать ветрами. – Видимо, воспоминания о годах, прожитых с матерью, вызывают во мне слишком сильные чувства. Всего словами не передать, и от этого мой голос дрожит и надламывается. – И она учила, что истинная сила не в подавлении других, а в том, чтобы возвышаться верным способом. Те, кто ведет за собой людей, должны быть сильны и показывать лучший путь.

Элла подается вперед, ловя каждое мое слово.

– Она умела фехтовать?

– Еще бы!

– Расскажи.

– Однажды она победила отца. На площади Урвинов.

– Правда? – Взгляд Эллы вспыхивает. – Отец был великим фехтовальщиком.

– Как и мама. – Откидываюсь на спинку лавки и прикрываю глаза, вызывая в памяти тот момент. – Отец был лучшим фехтовальщиком в Северных пределах. Двигался просто невероятно быстро. А с каким напором он дрался!.. Зато мама знала о его слабых местах. Нас тогда на площади было трое. Мне выпала роль арбитра.

– А я где была?

– Грязь, поди, развозила по коридорам.

– Ну да, я же была мелким грызуном.

– Им и осталась.

– Нет, я выросла.

– Элла, – удивленно произношу я, – да ты никак пошутила?

Она тихонько улыбается.

Я посмеиваюсь:

– Неплохо. – Затем снова мысленно переношусь в прошлое, в тот день, когда сошлись в поединке мать и отец. – Это была схватка до двух побед. Одно касание – одно очко. Первое заработал отец. Он ринулся на маму, вращая тростью. А ты его знаешь, ему дела не было до того, что перед ним – супруга, мать его детей. Дрался он беспощадно. Сразу перешел в нападение и метко ткнул в живот. – Сделав небольшую паузу, продолжаю: – Однако мама читала отца как открытую книгу и видела, что во втором раунде он попытается закончить бой быстро. В понимании отца, это было милосердие. Поначалу поединок выглядел как забава, игра, но, получив первый удар, мать стянула волосы на затылке. Жестом пригласила отца нападать. Атаковал он стремительно, предельно сосредоточенный. Вот только не ожидал, что мама сделает пируэт. Она все предвидела, раскрутилась и хлестнула отца по спине.

Элла округляет глаза, а я со смехом вспоминаю, как выглядел отец в тот момент. И собственное недоумение. Я ведь тысячи раз терпел неудачи, пытаясь достать его, подтверждением чему служили скрытые под одеждой синяки.

– Мама не ликовала и не радовалась. Только приняла боевую позицию и снова жестом пригласила отца к нападению. Может быть, в тот день дул какой-нибудь особенный ветер, наполнявший ее особенной силой, но по ее взгляду перед началом третьего раунда я понял: она уже победила. Отец пошел в наступление, как всегда, яростно. Я всем нутром чувствовал мощь, с которой скрещивались их трости. Родители грациозно кружили, словно исполняя танец. Это был бой до первого удара: кто первым достал, тот победил. – Сделав еще паузу, говорю: – В такие мгновения я видел, как они обожают друг друга. Отец фехтовал беспощадно, Элла, но при этом маму он любил. Пламенно, страстно. Он был плодом меритократии – и когда вытаскивал меня посреди ночи драться, то не из ненависти и не потому, что упивался видом моих слез. Он лишь хотел подготовить меня к реалиям этого мира. Так он показывал свою любовь ко мне.

Я умолкаю, погрузившись в воспоминания об отце.

– Как завершилась дуэль? – тихо спрашивает Элла.

Прочистив горло, я смаргиваю подступившие было слезы.

– Казалось, отец завладел инициативой, совершая выпад за выпадом, но мама ловко уклонялась. А потом внезапно перешла в нападение.

Элла изумленно открывает рот.

– Отец сам не поверил. И оступился. Мама всегда была за милосердие, но тогда в глазах ее читался триумф. Не дав отцу откатиться в сторону, она взвыла диким зверем и в прыжке ударила его прямо в грудь.

Пораженная, Элла молча смотрит на меня. Пытается, видимо, вообразить сцену. Ошеломительный момент, когда отец потерпел поражение.

– Как он потом поступил? Уверена, ушел, рассердившись, как маленький ребенок.

Я качаю головой:

– Он ее поздравил. И поцеловал.

– Что?

– Отец любил маму, Элла. После боя он взял ее за руку и вместе они пошли прочь. Двинулись под сенью цветущих деревьев к зеленому лабиринту. Смеясь и прижимаясь друг к другу.

– А дальше?

– Элла, когда родители вот так смотрели друг на друга, ходить за ними не следовало.

Она таращится на меня, одновременно понимая и не понимая, о чем речь.

Затем резко встает и, поблагодарив за историю, направляется к двери. На мгновение останавливается у порога, но… она же Урвин, до мозга костей. Поэтому на сей раз выходит, даже не обернувшись.

* * *

Северные небеса суровы, и мое дыхание вырывается изо рта паром. Китон, закончив с настройками двигателя, поднимается на палубу. Она надела очки, обмотала лицо шарфом и накинула сразу