Она теребит краешек одеяла.

– Этот секрет каждый пойманный лантианин хранит до самой смерти. Даже когда ему отрезают руки, даже когда вот-вот вышвырнут за борт, – тихо, дрожащим голосом произносит она. – Если же эту тайну нарушить, наши близкие будут обречены на смерть. – У нее на глазах выступают слезы. – Однако у меня семьи нет, – заканчивает Брайс.

У меня во рту становится сухо. Я беру Брайс за руку, давая понять, что я с ней, поддержу.

– Ты хотел знать, как нас нашел тортон. – Немного отодвинувшись назад, она наклоняет вперед голову и оттягивает воротник. – Смотри.

Прищурившись, я вижу у основания шеи тонкий розовый шрам. Такой маленький и незаметный, что, если бы Брайс сама не указала на него, я бы так ничего и не увидел.

Выпрямившись, она смотрит на меня.

– Ты должен понимать, почему я раскрываю этот секрет. Лантиане продолжат убивать, Конрад. Ваша столица была только началом. Гигатавн будет приходить снова и снова. Мой народ верит, будто Скайленд покорится, если обрушить еще остров-другой. На это вся надежда, потому что они знают: в затяжной войне им не победить. – Помолчав, она продолжает: – Однако твой народ не сдастся. Вы же продукт меритократии, беспощадного стремления возвыситься. В вашем обществе проигрыш означает изгнание. Родной дядя сослал тебя в Низину, требуя доказать, что ты достоин имени рода. Лишь когда ты подтвердил свою силу, тебя приняли обратно. Громила и тот лишился семьи, проиграв на дуэли. Скайленд никогда не покорится.

Я не спорю.

– Этого-то моим людям и не понять, – признает Брайс. – Мы не слабее вас, просто не такие эгоисты. Работаем вместе на общее благо, пусть наши лидеры порой нечисты на руку. Мы подчиняемся Совету, доверяем его решениям, даже когда из-за них кто-то умирает от голода. Мы делаем то, что хорошо для большинства. – Она выдыхает. – Эта метка у меня на шее… такая есть у каждого лазутчика, присланного наверх. Она от симбиона.

– Симбиона?

– Жизнь нашего общества построена вокруг биомеханических созданий. Горгантавны, кальмавны, блобоны, пишоны, провлоны… Их часть есть в нас самих.

– У тебя внутри что-то живет? – пораженно взираю на Брайс.

– Это не совсем живое существо. Оно – часть меня. В Нижнем мире наивысшая честь – когда тебе дают симбион. Это как статус отобранного в вашем мире. Кто попало для внедрения устройства не годится.

Я молча пытаюсь осмыслить услышанное, потом спрашиваю:

– Значит, ты чувствуешь тех, у кого есть такое же?

– Да, и я сразу поняла, кто такой адмирал Гёрнер.

– Ты же говорила, что дело в акценте.

– Говор у него и правда остался. Но не думаешь же ты, что я рассказала бы про симбион, сидя в клетке? – фыркает Брайс. – Да еще когда твой дядя все слышал. Меня бы сразу отправили на опыты. Вырезали бы имплантат, пока я жива.

Я ошеломленно открываю и закрываю рот.

– А он… что он делает?

– Такое надо видеть. Можно?

Я неуверенно закусываю губу, но потом все же киваю.

– Не бойся. – Коснувшись затылка, Брайс говорит: – Насколько мне известно, здесь, наверху, ты первый, кто это испытает. – Она берет меня за руку. – Я буду рядом, с тобой.

– О чем ты го… ай, Брайс! Что э…

* * *

Глаза у меня лезут на лоб, потому что я больше не в палате лазарета. Черт, это даже не «Гладиан». Я в каком-то темном горном тоннеле с необработанными стенками.

«Все не по-настоящему, Конрад. Это нечто вроде воспоминания, только глубже».

Я в панике принимаюсь озираться:

– Брайс?

Ее голос доносится откуда-то издалека. Он как будто звучит только у меня в голове: «Это мой опыт».

Потрясенно моргая, смотрю себе на руки. То есть это уже не мои руки. Они маленькие и грязные. Ногти обломаны, совсем как у меня, когда я был низинником, только серые, выдают сильное недоедание.

– Брайс, что ты со мной сделала?

«Ты у меня в сознании. Переживаешь то же, что когда-то пережила я, – шепчет Брайс. – Видишь все моими глазами».

Пустой желудок внезапно пронзает острая боль. Это голод, который я тоже испытывал, когда обретался в Низине, – такой, что заставляет отчаянно копаться в помоях. Когда ешь тухлые продукты и глубоко, натужно дышишь, лишь бы не вырвало заплесневелым хлебом.

Я отправляюсь вглубь каменистого перехода, оглядываясь по сторонам. Хотя на самом деле иду даже не я, ведь это все в голове Брайс, в ее сознании. Ступая босыми ногами по каменному крошеву, пытаюсь разглядеть хоть что-то в скудном свете.

«В Нижнем мире, – рассказывает Брайс, – люди живут в подземных колониях, называемых зонами. Как и в Скайленде, у нас есть свои богатые и бедные, и, как и у вас, есть те, кто извратил изначальные замыслы общества».

Я всматриваюсь в окружающие меня холодные камни. Нет, на самом деле я не здесь, а на борту «Гладиана». Это тело – не мое, как и ощущения. У меня в голове не должно звучать чужих мыслей.

«Конрад, сейчас ты переживешь то, что случилось со мной больше пяти лет назад».

Я продолжаю блуждать в тоннелях. В сердце – страх, глаза щиплет. Или это страх самой Брайс? Как бы там ни было, мной он тоже владеет. Я перепуган до смерти, хотя даже не знаю отчего. Меня очень тревожит какой-то звук, непонятное щелканье в темноте. Инстинкт подсказывает, что дальше во мрак тоннеля идти нельзя.

Похоже, вместе с опытом мне передаются и знания Брайс.

«На мой одиннадцатый день рождения отец сказал, что отведет меня за подарком».

Внезапно я переношусь в другое место. Это дом, вырезанный прямо в скале. Я стою посреди комнаты с очагом в середине. Бездымное пламя наполняет помещение жизнью. От него во все стороны расходятся тоннели, ведущие в другие, соседние комнаты.

Мне просто откуда-то все это известно.

Я растираю маленькие бледные ручонки, держа их над пламенем, и в этот момент рядом опускается на колени морщинистый мужчина с жесткими светлыми волосами. Это отец Брайс – Фарлан. Он с улыбкой гладит меня по щеке.

Нас окружает ветхая мебель, а в кастрюльке у огня варится жиденький суп. В углу стоит, прислонившись к стене, юноша. Смотрит на нас с кислым видом. Его имя Дэймон.

Знакомое лицо. Его Брайс лепила из глины у себя в каюте на «Гладиане». Это он. Ее брат.

Дэймон уходит по одному из тоннелей в недра дома. Я провожаю его взглядом, но тут отец кладет руку мне на плечо, и все тревоги, связанные с Дэймоном, словно бы испаряются. Папа – защитник, опора. Он тот, кто поддерживал мою семью, вернее семью Брайс, после того, как их мама заболела легочной гнилью. У него пронзительные голубые глаза, как у Брайс, и