– Да это же просто… восхитительно! – Жак резко поворачивается ко мне. – Ты это сама сшила?

– Ну… да. Да, сама.

– А это! – Он снимает корсет и подносит его к свету. – Никаких косточек, но форма безупречная! А какой короткий и изящный! Даже до бедер не доходит. В жизни не видел ничего подобного. Неужели ты это все сама?

Киваю.

– Подумаешь… пустяки, – говорю я, хотя меня так и распирает ликование.

– Пустяки?! – переспрашивает Жак и фыркает. – Ты и правда так думаешь? Мои ученики не умеют так блистательно прорабатывать детали, а они, между прочим, лучшие в городе. – Он отрывает взгляд от корсета, переводит его на меня, приподнимает мое лицо кончиками пальцев. – О своей работе надо говорить, высоко подняв голову. Здесь есть чем гордиться.

Именно этих слов мне и не хватало. Жак прав. Я решаю показать ему рисунки, которые никто никогда не видел. Достаю из прикроватной тумбочки стопку листов с идеями новых нарядов – итог моей многолетней работы.

Жак с интересом листает эскизы.

– Хм, а турнюр нарочно такой короткий? – спрашивает он, задержавшись на одном из эскизов.

– Ага, – подтверждаю я. – Знаю, так делать не принято, но…

– Нет-нет, чудесно получилось. Революционно! – Он рассматривает еще несколько рисунков, а потом вдруг спрашивает: – А можно я их у тебя позаимствую? Они могут пригодиться кое-кому из моих знакомых.

– Ох, конечно! – охотно соглашаюсь я. Приятно, когда твой талант замечают, даже если это ни к чему и не приведет.

– Чудесно, – говорит Жак.

Он кладет рисунки и устремляется к своей вешалке на колесиках. За время нашего разговора Джиджи и Флёр успели подготовиться к работе, и теперь моя спальня больше напоминает бутик: на столе в несколько рядов стоят парики, на кровати лежит открытый чемоданчик с косметикой – пудрой, румянами и тенями любых цветов.

– Я уже знаю, во что мы сегодня тебя оденем, – сообщает Жак.

Он наряжает меня в то самое платье, которое раньше показывал Виолетте, оно такое же воздушное, как мое любимое пирожное с клубничной глазурью, и сшито из ткани, полюбившейся королеве. Рукава у этого платья длинные и пышные, хотя сейчас модницы предпочитают узкие и строгие фасоны. Жак застегивает платье у меня на спине, и с этого мгновения мне страшно пошевелиться, страшно испачкать подол или растянуть какой-нибудь шов. Дальше Жак меня обувает в простые светлые туфли. Края у них слегка зазубренные, а носки украшены маленькими бантиками.

– И последний штрих! – Жак снимает с вешалки корсет из тюля цвета слоновой кости с голубым отливом, который я сама сшила, и надевает поверх платья.

– Что? Сверху? – удивленно спрашиваю я, привыкшая к тому, что такие корсеты носят снизу.

– Нравится? – хитро спрашивает Жак, затягивая ленты.

– Очень красиво! – восхищаюсь я, любуясь преобразившимся силуэтом.

Пока Жак зашнуровывает корсет, Джиджи начинает наносить макияж: румянит мне щеки кисточкой, потом клеит под глаз мушку в виде маленького черного сердечка. Флёр тем временем поочередно подносит парики к платью, чтобы найти тот, что подойдет больше всего и украсит меня по моде французских элит, но вдруг склоняет голову набок, внимательно разглядывая мое лицо, и поворачивается к своей коллеге.

– Думаю, поступим по-другому, – говорит она Джиджи. – Передай мне, пожалуйста, вон те жемчужинки.

Флёр откладывает в сторону парики и шиньоны и начинает сооружать прическу из моих собственных волос: сначала заплетает несколько тонких косичек и произвольно закрепляет их на голове, то и дело отступая на несколько шагов, чтобы полюбоваться промежуточными итогами работы, а потом укладывает остальные волосы мягкими волнами. Бо и Виолетта в соседней комнате проделывают с куклами почти то же самое, разве что их, в отличие от меня, не тыкают, не колют и не щиплют. Наконец Флёр начинает украшать мою прическу жемчужинами – примерно так же я выкладываю сахарные бусинки на пирожные. Каждая жемчужинка тщательно вплетается вручную.

Наконец Флёр, довольная результатом, куда-то выскальзывает из комнаты, а Джиджи наносит блестки мне на руки и декольте.

– Готово! – объявляет она и в последний раз проводит кисточкой по моим ключицам.

Жак немного отходит назад и оценивающе смотрит на меня, потирая подбородок.

– Красота, – наконец резюмирует он, потом берет маленькое зеркальце и поворачивает его так, чтобы и я могла полюбоваться тем, что у нас получилось.

– Ох, ничего себе, – шепчу я. Подношу руку к щеке и осторожно трогаю кожу. Благодаря стараниям Джиджи она блестит, но в остальном не изменилась. А я уже боялась, что не узнаю себя, что меня накрасят так ярко, что я стану на себя непохожа. Но нет – веснушки не замазали, маленький шрамик у брови, оставшийся после того случая, когда Виолетта случайно поцарапала меня, пока я будила ее в школу, тоже на месте. Жемчужинки, вплетенные в мои волосы, похожи на снежинки или капельки утренней росы, а корсет… мой корсет… я кружусь, любуясь, как эффектно он подчеркивает фасон платья. Обычно мне неловко носить вещи, которые я сама сделала, – боюсь, что их будут судить слишком строго, – но корсет так здорово сочетается с платьем, что замены ему и представить невозможно. Приглаживаю его, изучая кончиками пальцев узор на тюле.

– Ну же! – подначивает Жак. – Признайся, что у тебя получился роскошный корсет!

Смеюсь.

– Все потому, что вы грамотно его затянули!

Жак драматично закатывает глаза.

– Вот что я тебе скажу: непременно приходи ко мне на работу. Через несколько дней уже начнешь разговаривать как лучший парижский модельер! После меня, разумеется, – уточняет он и подмигивает.

Открывается дверь. В комнату заглядывает Флёр.

– Экипаж прибыл! – сообщает она.

Жак ведет меня к лестнице, а Джиджи придерживает подол платья. Впрочем, это лишнее – ведь в нашем доме еще никогда не было так чисто! Полы сверкают, а в воздухе стоит аромат лаванды.

Комната Виолетты пустует. Должно быть, они с Бо вернулись в пекарню. Наверное, Ви показывает ему, как ее куклы любят клубничные макаруны, предварительно выпросив у папы несколько штучек.

Пока мы спускаемся по лестнице, Флёр то и дело поправляет мне прическу. Родители и сестренка дожидаются внизу.

– Милая, от тебя просто глаз не отвести! – восклицает мама и целует меня в щеку. Отец и Виолетта одновременно заключают меня в объятия. Сестренка крепко обвивает своими ручками мои ноги.

– Полегче, а то я сейчас задохнусь! – прошу я. Папа ослабляет объятия, а Виолетте непременно нужно еще разок меня стиснуть.

– А где Бо? – спрашиваю я. – Неужели ты ему поручила отмыть волосы Пенелопы от кусочков клубничного макаруна?

– Нет, он вон там, – отвечает Ви и указывает на улицу.

Бо ждет меня у экипажа. Он смотрит в землю и встревоженно заламывает