у меня в шкафу спрятан печатный станок? Откуда? Я выдерживаю его взгляд.

Наконец Жюльен расслабляет плечи и хлопает меня по спине.

– Ладно, братик, главное, чтобы тебе от нашего пари была хоть какая-то польза. Ты ведь с ней спишь, признайся?

Отталкиваю его руку.

– Все совсем не так. У нас пари. И только.

Жюльен фыркает:

– Какая жалость.

Кроме нас, под ароматной сенью глицинии сейчас никто больше не гуляет. Как приятно, когда Жюльен не гудит над ухом!

– Спасибо, что согласилась со мной пройтись, – говорю я Эви.

– Это был мой единственный шанс сбежать от девчонок, – напоминает она.

– Неужели они такие злодейки?

– Нет, среди них есть и вполне милые, – отвечает Эви, задумчиво теребя одну из ленточек, упавших ей на грудь. – Просто рядом с ними я чувствую себя не в своей тарелке.

– Кстати, ты восхитительно выглядишь.

Она бросает на меня пламенный взгляд – будто считает, что я шучу.

– Что? – вскидываю руки. – Я и правда так думаю!

– Это потому, что теперь я на них похожа?

– Нет, конечно! Дело вообще не в косах и ленточках и не в том, как тебя нарядили! Просто приятно было смотреть, как ты смеешься и нежишься на солнышке. Вот и все.

– Мне даже понравилось, когда вокруг меня суетились и наряжали, – признается она и расплывается в улыбке. – К тому же они так бурно обсуждали, что со мной делать, что мне можно было молчать!

Качаю головой и смеюсь.

Эви поднимает руку, ловит одну из нижних веточек глицинии, подносит к лицу, жадно вдыхает сладкий аромат.

– А ты знаешь, что у королевы есть свой загородный домик? – спрашивает она, когда мы продолжаем путь.

Качаю головой.

– Кажется, впервые об этом слышу.

– Точнее, у нее есть целая деревушка, куда можно уехать вместе с друзьями, если хочется отдохнуть. Ее построили в прошлом году, а потом она приказала засадить все глициниями. Они там повсюду: обвивают окна, тянутся по стенам. Наверное, сейчас там очень красиво, как раз все цветет…

Мне вспомнилась тетрадь, найденная в шкафу, мои заметки о платье Эви…

– Ты любишь цветы, да?

Она пожимает плечами.

– Наверное, как и большинство людей. Разве можно их не любить?

– Да, не поспоришь.

– Моя мама обожает глицинии. Если отец идет по улице и видит их, обязательно остановится и срежет несколько веточек. Он даже как-то пытался засадить этими цветами фасад нашей пекарни, но не получилось – в итоге у нас остались одни только бурые жухлые лозы.

Сглатываю, вспоминая события того дня, когда и я решил собрать ей букетик. Прячу это жуткое воспоминание подальше в надежде, что Эви сейчас раздумывает о другом.

– Так значит, ты раньше тоже любила сюда приходить? – спрашиваю.

– Да.

– А я-то думал, ты Сады терпеть не можешь.

– Ну теперь-то да, ведь вы с дружками тут все захватили. Но когда-то мы с родителями часто здесь гуляли. Виолетты тогда еще не было. Мы подолгу сидели под апельсиновыми деревьями – теми, что растут у дальнего берега озера. Объедались апельсинами до боли в животе. До сих пор не могу смотреть на них без содрогания.

Мне вспомнилось, что рядом с домом моей мамы было клубничное поле, принадлежавшее кому-то из ее друзей. Летом маме давали там работу, и мы днями напролет собирали свежую клубнику, не забывая забросить горсть ягод и себе в рот. Мама часто говорила, что работа эта не из легких, но ей нравится, потому что можно провести со мной целый день. Я бросаю взгляд на Эви и думаю, что бы о ней подумала мама. Наверное, Эви ей бы понравилась.

– Твои родители – хорошие люди, – говорю я. – Мне так показалось.

– Да, они замечательные. Мне с ними очень повезло.

– А им – с тобой. Ты ведь все время им помогаешь – то в пекарне, то с Виолеттой.

Эви пожимает плечами:

– Делаю что могу. А как иначе? Они никогда ничего для меня не жалеют.

– А что с пекарней? Мечтаешь, наверное, однажды стать ее хозяйкой?

– Вот уж нет, – резко возражает Эви.

– А чем тогда хочешь заниматься?

Она продолжает идти вперед, опустив взгляд на траву.

– Я не знаю.

– Не знаешь, что тебе нравится делать?

– Да нет, просто… глупо это все. Мне все равно не уйти из пекарни, я ни за что не уйду. Не брошу родителей. И не переложу весь этот груз на Виолетту, это точно.

– И все же. Какая она, твоя мечта? Уверен, в ней нет ничего глупого! Как и в тебе самой.

– Говорю же, глупости, – упрямо повторяет Эви. – Даже думать нечего. Все равно ничего не получится.

– Кому открывать заветные мечты и надежды, если не парню, которого ты терпеть не можешь, да еще в месте, где вас никто не услышит!

Эви прижимает ладонь к виску и качает головой.

– Нет, ерунда, честное слово.

– Неправда, – твердо чеканю я и сбавляю шаг, чтобы подольше побыть с ней, полюбоваться тем, как она размышляет о своих мечтах. – Ты хочешь шить, да? Знаю, что у тебя это прекрасно получается.

– Откуда?

– Ты ведь сшила платье, в котором ходила в театр. И наряд Джозефины тоже. Ну и Мия мне кое-что рассказала.

– Ну да, – признается она. – Окажись мы в мире, где мне не надо было бы переживать о пекарне, я бы стала создавать одежду.

Я кусаю щеку, чтобы не улыбнуться. Она открылась мне! Такое чувство, будто я сорвал огромный куш!

– Хочешь шить платья для королевы? Мантию для короля? Что-нибудь такое?

– Кто бы ни носил мои наряды, – говорит она, – было бы чудесно. Мне всегда казалось, что здорово создавать одежду для таких, как я сама. Как Джо. Как Виолетта.

– Это каких? – спрашиваю я.

– Ты не поймешь, – окинув меня взглядом, отвечает Эви.

– Ну-ка, рискнем.

– Ладно. Я так скажу: каждый день ходить в школу, где о твоем положении судят по ткани, из которой пошита твоя одежда, и по современности фасона платья, – унизительно. В какой-то момент даже перестаешь чувствовать себя человеком. Я уже привыкла, но, когда была младше, мне постоянно хотелось сбежать. Исчезнуть. Шить я начала, когда родилась Виолетта. У мадам Ландри, которая работает в соседнем магазинчике, был старинный швейный набор. Руки ее уже не слушались, поэтому она подарила его мне. Каждый день после уроков я заходила к ней и училась азам швейного мастерства. И сейчас сама шью почти всю одежду для Виолетты. Мне очень не хочется, чтобы однажды она почувствовала то же, что и я в детстве. Так что будь у меня такая возможность, я бы придумывала наряды для таких,