Рэ – богатый придурок, ищущий встречи с чертом», – сообщила она Деве Марии. «Можно устроить», ответила гостья из будущего.

Если мы вспомним, что чертей в то время призывали именем Господа, неудивительно, что Жиль обсуждал подобные темы с Жанной д’Арк, а та – с Девой Марией. Понятно так же, почему Жанна казалась простодушному маршалу высшим авторитетом в вопросах магии и колдовства.

Жанна передала соратнику инструкции для связи с «могущественным древним духом», оговорившись, чтобы Жиль дождался конца боевых действий (видно, что практическая сметка не оставляла Орлеанскую деву ни на миг)…

Остальное было просто.

«Я выбрал гурджиевскую эннеаграмму по двум причинам, – объясняет в своих записках Эпштейн. – Во-первых, из уважения к памяти Георгия Ивановича, которому я обязан своим духовным горизонтом. Во-вторых, из-за простоты построения этой фигуры – и множества возможных конфигураций, которые дает пересечение ее внутренних линий…»

Собранная Эпштейном установка отнюдь не была машиной времени. Она позволяла лишь обмениваться информацией с прошлым. Канатная дорога давала возможность спустить или поднять несколько килобайт информации из не до конца понятной бездны, и бóльшего прогресса не стоило ожидать… Но именно здесь Эпштейну пришла в голову мысль, которая вряд ли посетила бы обычного физика.

«Я подумал – а что, если мы отправим в прошлое чистое сознание? Ведь оно нематериально… Физики делать этого не умеют. Зато, по слухам, умеют гаитянские колдуны…»

Когда он заговорил об этом с Жанной Дарк на организованной ЦРУ встрече, та пришла в ужас и отказалась даже обсуждать такую возможность. Но Эпштейн не отставал. Подключили старших чинов, и после долгих уламываний Жанна сдалась. Оказалось, что у бокоров все-таки есть требуемый метод – но он относится к самой тайной и прóклятой области их искусства.

Это очень закрытая и опасная практика, которую называют Point Rouge или Point Petro. Она до сих пор существует в некоторых линиях (особенно в семьях, связанных с Bizango и Zobop, с умным видом поясняет Голгофский).

Ни один уважающий себя унган или бокор никогда не признает, что умеет это делать и не ввяжется в подобное даже за серьезные деньги. Почти всегда это месть, шпионаж или извращенное удовольствие очень богатых и очень жестоких людей. Кармическая отдача подобных ритуалов чрезвычайно сильна. Но Жанна Дарк происходила как раз из семьи, где подобное практиковали.

Слово «Point» означает здесь не точку, а магический импульс или ключ. Это заклинание-активатор, которое призывает служебного духа лоа, переносящего сознание: короткая песня-формула в три-семь строк, возглашаемая под бой барабана.

Сам ритуал живописен – черепа, наполненные кларэном (это самогон из сахарного тростника) и порохом, черные свечи из жира черной же козы (а еще лучше – человеческого), черные петухи (используется их кровь), тарелки с кладбищенской землей – и, конечно, обещанное названием обилие красного цвета в убранстве.

Описывать технику подробно Голгофский не берется (Жанна это запретила, поясняет он), но суть сводится к тому, что в какой-то момент бокор «толкает» gros bon ange (одну из душ) заказчика через point Kalfou в тело жертвы. Жертва испытывает мгновенную оторопь, испуг – а затем заказчик как бы просыпается в ее теле. Он видит ее глазами, может говорить ее голосом, ходить. Время действия – от двадцати минут до четырех часов…

Чтобы вытащить путешественника обратно, бокор три раза бьет в asson (что-то вроде ритуальной погремушки) и выкрикивает имя заказчика. Тот возвращается в свое тело. С ним все будет в порядке. Но вот жертва подобного вторжения довольно скоро (через несколько лет максимум) умрет страшной смертью – часто самоубийство, иногда катастрофа или неизлечимая болезнь. Бокор тоже заплатит высокую цену – но здесь многое зависит от его искусства.

Жанна уезжает на Гаити, чтобы пообщаться со своей семьей и возвращается в уверенности, что сможет провести этот ритуал с минимальным риском.

Объект для захвата уже есть – Эпштейн видит на своих приборах, что Жиль де Рэ собрал якорь в пятнадцатом веке точно по инструкциям Жанны. Он ждет визитеров.

Эпштейн решает провести первый опыт на себе самом. Жанна соглашается. Физическая лаборатория превращается на время в пропахшую тростниковым самогоном chambre rouge – «красную комнату», где вершатся самые грозные и мрачные ритуалы зловещего искусства вуду.

Инженеры ЦРУ прибывают с последней проверкой. Они требуют объяснить роль духов-переносчиков в респектабельном проекте, финансируемом хоть из черного, но все-таки бюджета.

– Не думайте о духе лоа как о какой-то чертовщине, – объясняет Эпштейн. – Считайте его чем-то вроде навигатора компании СНОАМ из «Дюны» Фрэнка Херберта…

Аргумент убеждает проверяющих. Вот как важно для современного ученого владение культурными референциями своих спонсоров и бенефакторов, замечает Голгофский. Понятна оптимистичная уверенность, звучащая в его словах: феню и блатные понятия наш автор освоил в совершенстве.

Последняя проверка завершена. Эпштейн встает в фокальную зону проектора и включает топологический дубликат якоря, собранного в Бретани пятнадатого века. Жанна окропляет кудри физика кровью черного петуха, призывает лоа – и что-то невидимое толкает Эпштейна в спину.

Он делает шаг вперед и вдруг понимает, что он уже не Женя Эпштейн. Он Жиль де Рэ – средневековый нобиль в карикатурно длинных штиблетах, обтягивающих панталонах с гульфиком и смешной курточке с набивными плечами. В огромном зале холодно. Пахнет жареным мясом и каминным дымом…

«Мое первое погружение было подобно потере невинности, – пишет Эпштейн в своих записках. – Никогда больше я не чувствовал дыхание вечности так остро и ясно… Я был чужим в этом древнем дне, на меня светило иное солнце, и окружали меня совсем другие люди. Путешествие ума было подобно откровению – нырнув в пятнадцатый век и вынырнув в наше время, я открыл себя недоступному прежде знанию…

«Я понял, что расплата за мою дерзость будет чудовищной. Этот запретный прыжок приведет меня в самый настоящий ад, а Жиль, чье тело я захватил, умрет в муках. Парадоксально, но я увидел также, что именно он и спасет меня в конце концов от вечного страдания. Но это будет не тот Жиль, в ум которого я вошел, а его тень из будущего – и придет она из России, из одного города со мной… Клянусь, это было постигнуто за краткий миг путешествия неясным мне до сих пор способом. Возможно, подобная информация как бы размазана по струнам мультиверса, и естественным образом делается доступной тому, чья душа решается скользить по ним вверх и вниз…»

Из этих слов неясно, что именно должно было привести к такому мрачному финалу – какие-то объективные последствия подобного путешествия, вытекающие из уравнений физики, или проклятие вуду, падающее на практикующих Point Rouge. Эпштейн, впрочем, прояснит этот вопрос позже.

«Второй раз, – пишет он, – когда я решился стать