развертка реальности – это как бы замороженный четырехмерный блок, где время является четвертой координатой. Повторяю, «сейчас» – это его текущий срез. Для нас с вами, как для привязанных к этому сечению спутанных сознаний, ничего кроме этого среза нет и быть не может. Поэтому разные духовные учителя совершенно правильно говорят, что нет ни прошлого, ни будущего. Им в нашем восприятии неоткуда взяться.

– Это я понял, – отвечает Голгофский.

– Но это не значит, что другое сознание не может бороздить, так сказать, просторы полной развертки в прочих ее местах. Прошлое и будущее существуют, просто не для всех сознаний – не так, как наше настоящее и мы с вами.

– Существуют как? Одновременно? Или потенциально?

– Слово «одновременно» тут не подходит. Время в этом описании лишь координата, и она для разных сечений потока разная. «Потенциально» тоже не годится, потому что разницы между участками общей развертки нет. Здесь скорее нужен какой-нибудь духовно-мистический термин.

– «Одно***ственно»? – предлагает Голгофский.

Александр Исакович кивает.

– Например. Но лучше не углубляться в подробности.

– Почему?

– Наш язык годится для описания происходящего в отдельном сечении общей развертки. Когда мы обсуждаем развертку целиком, на слова полагаться сложно. Работают только формулы.

– Допустим, – соглашается Голгофский. – А сколько таких сознаний… Я понимаю, это как бы волны, да? Сколько их всего гуляет по общему блоку развертки?

– Их бесконечно много, – смеется Александр Исакович. – Все живо. Все равноправно. Сознание не режет блок развертки в нескольких избранных местах, а неразрывно с ним слито в каждой точке – но это сознание Бога. Мы с вами просто его срез, примерно как стоп-экран на CT-скане. Скан покрывает все тело, в себе он един, но для нас это всего лишь файл в папке, абстракция. Мы способны увидеть на экране только срез… Иначе мы не поймем ничего вообще.

– А как это видит сам Бог?

– Не пытайтесь даже себе представить, – машет рукой Александр Исакович. – Рехнетесь. Вы не Моисей и не Арджуна. И это будет уже не наука. Научный вопрос, который мы изучали, звучал так – возможны ли верифицируемые резонансные связи между разными сечениями, рассекающими единый блок четырехмерной развертки.

Голгофского осеняет.

– Вы про морфический резонанс?

– Можно и так сказать, – улыбается Александр Исакович.

– Вы изучали перерождения?

– Не совсем. Так называемые перерождения – это частный случай морфорезонанса, возникающий по непонятной причине. Мы же пытались поочередно воспроизвести разные сечения общей развертки в одном сознании.

– Не понимаю.

– Представьте, что вам сделали CT-скан пять лет назад. А вчера новый. Врач вывел их на экран рядом и сравнивает одну и ту же зону. Понимаете?

– Подождите, – говорит Голгофский, – а зачем в нашем случае вообще нужен прошлый скан? Ведь сам этот четырехмерный блок общей развертки один и тот же. И пять лет назад, и сейчас.

– Это если не учитывать постоянных ветвлений, – отвечает Александр Исакович. – В реальности все намного запутанней… Квантовый каламбур, Эверетт бы оценил. Не ломайте голову. Вы не физик и не поймете. Я объясняю лишь приблизительно.

Голгофский кивает.

– Над этой темой и работал Женя. Он занимался не совсем чистой физикой, но в этом вопросе физика не может быть чистой, потому что речь идет о резонансах в сознании.

– Он занимался вопросами путешествия во времени?

– Путешествие во времени невозможно, – отвечает Александр Исакович. – Это многократно доказывалось. Вы не можете взять этот бокал и забросить его на тысячу лет назад. По этой же причине вы не можете перенестись в прошлое телесно. Но с точки зрения физики нет никаких запретов на то, чтобы такой прыжок совершило сознание. Физика не знает, что это такое. У нас нет уравнений, способных это запретить.

– А как…

Александр Исакович поднимает ладонь.

– Правильнее сказать, – продолжает он, – что сознание в прямом смысле не путешествует. Ему это не нужно, потому что оно пронизывает собой все – оно было в прошлом, есть сейчас и будет в будущем. Речь идет о том, что сегодняшнее сознание входит в особый резонанс с сознанием прошлого.

– Как этого добиться?

Александр Исакович вздыхает.

– Не совсем моя тема. Этим занимался Женя – и его методы были не до конца… научными. Именно поэтому у него все время возникали проблемы с финансированием, пока к делу не подключились спецслужбы. Я бы сказал, что он использовал сложнейший инструментарий физики как подспорье для черной магии… Другого определения я не могу подобрать.

– Но если это не ваша тема, – говорит Голгофский, – кто же тогда может…

– Вы.

– Я?

– Вы поймете все сами, – отвечает Александр Исакович. – И сами все вспомните. Женя знал, что вы придете. Он оставил вам записку. Она внутри… Вы готовы?

Голгофский сглатывает и кивает.

Александр Исакович подходит к стальной двери, склоняется над сканером – и электронные замки с жужжанием открываются.

– Прошу вас… Там есть туалет, душ, питьевая вода и все необходимое. Когда захотите выйти, просто нажмите на красную кнопку у двери. Никаких хитростей.

Голгофский входит в лабораторию, и дверь за ним закрывается. Жужжат сервоприводы запирающихся замков.

* * *

Лаборатория обесточена. Голгофский находит распределительный щит и щелкает тумблером. Зажигаются настенные лампы; уютное жужжание включившейся вентиляции сразу успокаивает.

Наш автор оглядывается по сторонам. Он в большой круглой комнате. У стены («в круглой комнате есть только одна», новая жемчужина в авторской коллекции инсайтов) стоят опутанные проводами электронные блоки, похожие на серверные стойки. Они расположены симметрично («как радиаторы на авиационном моторе прошлого века»). Над ними – решетки каких-то антенн, наведенные на центр комнаты.

Между электронными стойками – рабочие столы с приборами, пара античных статуй (недорогие гипсовые копии), пробковые доски с приколотыми бумажками и разные бытовые удобства.

На полу – странное устройство. На линолеуме начертана большая эннеаграмма (диаметр около четырех метров – те самые две туазы). В точках пересечения ее линий стоят соединенные проводами термостаты с катушками, их больше двадцати. На панелях термостатов – сенсорные кнопки.

Голгофский осматривает лабораторные столы, но не находит ничего интересного: несколько пожелтевших бумажек, на них какие-то рукописные таблицы с многократно исправленными цифрами.

И вдруг…

Над одним из столов – фотография в рамке. Жанна из Флориды, еще сравнительно молодая – и какой-то мужчина со смутно знакомым лицом стоят возле похожей эннеаграммы, нарисованной на каменном полу. Катушки пока просто разложены рядом. Другая лаборатория?

Голгофский поднимает глаза к потолку и еще раз вздрагивает. На потолке – крупная надпись:

Богатство позволяет тратить на женщин деньги вместо спермы. Так открывается дорога к долголетию.

Джордж Оруэлл Сорос

Голгофский послушливо напоминает читателю, что Сорос объявлен иноагентом – но мы, как внутренне свободные люди, повторять эту мантру за ним не собираемся.

В памяти нашего автора всплывает покойный Роберт. «Оруэлл – второе имя Сороса… Это знают все, кто побывал в тайном