говорит Жанна. – Так мы зарабатываем деньги, чтобы не зависеть от агентства. А сейчас, Жиль, я покажу главное…

Далеко идти не приходится – Жанна переводит Голгофского к «боевым станциям» с другой стороны центральной аллеи. В них заняты примерно тем же, но здесь больше объем работ. На верстаках – фотографии английских политиков и членов королевской семьи. Много распечатанных на 3D-принтере кукол, истыканных золингеновскими иглами.

– Отсюда мы наносим главный удар, – говорит Жанна.

Голгофский практически дословно повторяет все прошлые описания, только применительно к английским политикам и royals.

На одном из верстаков лежат исписанные мелким почерком листы бумаги. Это записки Карла III (те самые «black spider memos», о которых писала английская пресса). Их готовят к пропитке датурой и тетродотоксином в астральном присутствии Барона Самеди.

Клочки королевских мундиров, бирки и лейблы платьев, носки, вилки, стаканы со следами помады… Голгофского удивляет обилие личных вещей, попавших в распоряжение бокоров – видимо, в Букингемском дворце полно агентов. Понятно, что Жанна не смогла бы все это достать сама.

– Зачем ЦРУ это делает? – спрашивает Голгофский. – Британия же союзник!

– Лишь на поверхности, – смеетеся Жанна. – На деле английские спецслужбы у них главная кость в горле.

Голгофский удовлетворенно кивает – именно так он всегда и думал. Жанна ведет его дальше.

Кроме королевской семьи, в работе все английские ньюсмейкеры, в том числе и подзабытые. На Бориса Джонсона, например, наводят «трансжировую порчу», запечатав прядь его белесых волос в банке с картофельными чипсами и мертвой мухой.

– Жри чипсы и сдохни! – повторяет сквозь зубы молодая гаитянка.

Желтоволосые куклы Джонсона попадаются Голгофскому и на других станциях – из одной торчит игла, вторая поджаривается на магических свечах, третьей пережали прищепкой промежность.

Симпатической магией работа бокоров не ограничивается: в кабинке с пятью мониторами зумерши-гаитянки работают над сетевой петицией по высылке принца Гарри. Еще одна боевая станция занимается Тик-Током.

Особое впечатление на Голгофского производит iPad с фотографией лидера английских тори, по которому молодая ведьма тапает пальцем, смоченным в крови черного петуха. Петух лежит в тазу. Там же – разбухший в крови номер «Telegraph».

– Зачем это? – спрашивает Голгофский.

– Аритмия, – отвечает Жанна. – Мы ее так наводим.

Голгофский замечает, что при подобной интенсивности атак британская верхушка не должна протянуть слишком долго.

– У них мощная защита, – отвечает Жанна. – Министерство магии – вовсе не выдумка. Но мы уже почти уничтожили обе их главные партии. Скоро политическая карта Англии необратимо изменится, Жиль. Все задачи нашей операции будут выполнены.

– Не сомневаюсь, – кивает Голгофский.

Ближе к вечеру он принимает участие в ритуале. В оскверненной яме на краю зарослей хоронят куклу британского премьера, замаринованную в кошачьих экскрементах.

«Я плакал от восторга и гордости, – пишет Голгофский, – и чувствовал себя Андреем Белым, врезающим священные завитки в древесину Иоаннова здания… Резец мой ныне невидим, но след проживет века…»

Речь здесь, видимо, идет о деятельности Белого в Дорнахе – русский символист, как мы знаем, участвовал в строительстве Гетеанума вместе с Рудольфом Штейнером, под мрачное обаяние которого попал во время империалистической бойни. Про «невидимый резец» тоже понятно – Голгофский у нас специалист по различным тонким воздействиям, это мы помним с прошлой книги.

«По-детски счастлив был не один я, – пишет Голгофский, – рядом в моем сердце ликовала суровая тень французского маршала…»

Да уж. Можем представить.

Голгофский спрашивает Жанну, зачем Роберт привез его сюда.

– Он говорил про какую-то лабораторию. Она здесь?

– Нет, – отвечает Жанна. – Лаборатория в Израиле. Роберт просто хотел окончательно убедиться, что ты действительно Жиль де Рэ. Разве кто-то может сомневаться в тебе, мой солдатик…

Поздно вечером Жанна и Голгофский уединяются для беседы – и вспоминают былое. Выпито огромное количество красного – у Жанны отличный погреб. Звучат боевые кличи. Жанна вспоминает, как ее ранили из арбалета со стены, а Жиль (это уже не совсем Голгофский) вспоминает, как отрубил голову английскому капитану вместе со шлемом.

Цитировать англофобную риторику этих сорока страниц выше наших сил.

Мы можем понять Жанну – англичане ее сожгли. Но что и когда англичане сделали Голгофскому? Ведь его (вернее, Жиля де Рэ), в отличие от соратницы, сожгли сами французы, а перед этим вообще повесили…

Ночью Голгофский видит сон. Он стоит перед виселицей; вокруг толпа. Его дух сокрушен. Он хочет покаяться перед народом, но не может открыть рта. Он задыхается – и в ужасе просыпается.

Звонит телефон. Это Роберт.

– Как Жанна? – спрашивает он. – Вы ее узнали?

– Она ничуть не изменилась, – отвечает Голгофский. – Я имею в виду, внутренне.

– Жанна тоже счастлива, – смеется Роберт. – Голубки не виделись шесть веков…

– Я словно вернулся домой, – говорит Голгофский. – Сегодня лучший день моей жизни…

– Не берите на себя таких обязательств, – отвечает Роберт. – Вдруг завтрашний будет еще лучше?

– Это возможно, – соглашается Голгофский. – Если я смогу провести его с Жанной.

– Сутки у вас есть. Но послезавтра вы нужны мне в Нью-Йорке. Будьте готовы в десять утра. За вами придет машина.

Голгофский понимает, что прошел очередную проверку – и теперь Роберт, скорей всего, расскажет больше.

Весь следующий день Голгофский с Жанной проводят на пленэре – они пьют ледяное шампанское и варят носок Найджела Фараджа в котле с жабами и дурманом.

Предположение Голгофского о том, что бывают и хорошие англичане, вызывает у Жанны только смех.

– Если они действительно хорошие, пусть бегут к Букингемскому дворцу и свергают Виндзоров, – отвечает она.

Жанна рассказывает Голгофскому про смешные задания, которые получала от ЦРУ. Обычно они связаны с Францией. Например, совсем недавно ее просили проверить слух, что жена Макрона – это удалившийся от мира философ Мишель Фуко в парике и контактных линзах.

– Удалившийся? – удивляется Голгофский. – Но он теперь на самом виду.

– Жиль, ты не понимаешь… Философ, особенно великий – это огромная ответственность. Она невыносима. Люди ждут от тебя ответов. Они надеются, что ты зажжешь перед ними свет истины… А от жены Макрона ничего подобного не требуют – кушай себе и улыбайся. Для титана это отдых…

– Зачем это Макрону?

– Надо быть французом, чтобы понять. Преклонение перед Разумом у них в крови со времен Революции. Для Макрона это огромная честь. Заслуга всей жизни.

– А зачем это Фуко?

– Отличная позиция, – отвечает Жанна, – чтобы делать то, что у Мишеля всегда получалось лучше всего. Надзирать и наказывать…

Голгофский кивает. Философу легче понять собрата, чем обычным людям.

– Так это правда? – спрашивает он.

– That’s classified, – отвечает Жанна, и улыбка сходит с ее лица. – В нашем разговоре, Жиль, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту сплетню.

Голгофский пытается узнать, известно ли Жанне о его собственных мрачных трансгрессиях после ее гибели, но Жанна лишь уклончиво смеется.

– Еще многое, очень многое предстоит тебе узнать, мой солдатик… Есть бездны, в которые можешь