рассказывает о себе. Она родилась в Порт-о-Принсе в 1970 году в семье дипломата. Ее так и назвали – Жанной, а фамилия по отцу была Дарк, как у французской актрисы Mireille Darc (любопытное совпадение – но бывают ли «совпадения» вообще?).

Родители ее выглядели ревностными католиками – во всяком случае, внешне. Реальность оказалась сложнее: в тринадцать лет, сразу после первой менструации, маленькую Жанну посвятили в тайны Вуду, а затем представили духам, с которыми работала семья.

В шестнадцать лет она стала каплатой (это, информативно объясняет нам Голгофский, женщина-бокор). Ритуал с Бароном Самеди разбудил ее силу.

Волнения из-за диктатора Дювалье вынудили семью уехать во Францию. Жанна поступила в Сорбонну на антропологию и этноботанику. Отучившись, она написала тезис «Эволюция образов свободы в культуре гаитянских зомби» (примерно кандидатская по нашим понятиям, замечает Голгофский). Работу заметила и похвалила газета «Либерасьон», что бывает не часто.

Левая французская среда… Эхо шестьдесят восьмого… В Жанне просыпается неоформленная еще ненависть к колониализму. Весенний ветер Франции будит в душе что-то странное, волнующее… Словно она уже была здесь когда-то.

Но семейные дела заставляют ее уехать.

Она переезжает во Флориду, читает лекции, консультирует университеты по вопросам «культурного наследия». На деле она работает удаленным бокором на гаитянскую диаспору. После нескольких громких смертей она попадает под колпак ФБР, а те передают ее ЦРУ.

В это время Жанна вспоминает наконец, кем была в пятнадцатом веке. Морфический резонанс пробил перемычки памяти не просто так – помог зомбоогурец, или Datura Stramonium.

– Я ошиблась с дозировкой, вызывая лоа, – рассказывает Жанна. – Духи говорили со мной, но вскоре испугались меня и ушли… Я думала, что умру – а потом увидела деву Марию. Она улыбнулась мне, и тогда я вспомнила все…

Наш автор не удивлен таким соседством. Он помнит, что и в XV веке подельники Жиля де Рэ вызывали Велиала с Вельзевулом во имя Отца, Сына и Духа, приплетая Деву Марию со всеми святыми. Видимо, думает он современной частью мозга, это было примерно как козырять гэбэшными знакомствами на стрелке с гопотой.

«Видишь машина черная стоит? Не по делу буркнешь, дятел, и тебя прямо тут примут. Понял, нет?»

Жилище Жанны, как и шесть веков назад, украшено распятиями и статуэтками Девы Марии. Голгофский вспоминает, что это обычное дело среди гаитянских ведьм – они почитают христианских святых вместе с духами лоа. Ему приходит в голову, что англичане сожгли Жанну не только по политическим причинам. Но тем хуже для англичан.

Жанна не изменилась, понимает он. Она просто стала сильнее, и Англия скоро ощутит на себе ее длань.

– Милый Жиль, – говорит Жанна, – лилии опять в беде. Людовик Двадцатый (она называет так Луи Альфонса де Бурбона, живущего в Венесуэле) скитается в изгнании (нам бы так скитаться, вздыхает Голгофский), а ничтожный монарх процветает на своем кровавом острове. Именно Англия не дает нам возродиться. Но я уже взялась за работу…

Что это за работа, Голгофский понимает, когда Жанна показывает ему свои, как она выражается, postes de combat[19].

Они размещаются в бывших детокс-кабинках. Осмотр идет так – Голгофский подкатывает кресло к двери, и Жанна предупреждает персонал условным стуком. Если внутри кто-то есть, дверь открывают. Если кабинка пуста, ее отпирает секретарша, идущая рядом с креслом. Все сподвижницы Жанны – молодые гаитянки в американском камуфляже без знаков различия.

Это очень длинная прогулка – если прикинуть примерный хронометраж объяснений Жанны с вопросами Голгофского, демонстрация длится двое или трое суток (возможно, Голгофский просто объединяет опыт нескольких дней в один).

Жанна специализируется на симпатической магии. У колдовства много разновидностей, и некоторые уже переползли в цифру. Голгофского удивляет большое количество современной оргтехники внутри кабинок, но это необходимость.

Например, объясняет Жанна, при захвате души или устройстве любовной ловушки приходится печатать до пятидесяти фотографий одного человека для разных процедур. Это сравнительно гуманные методы – жертва всего-то впадает в апатию, после чего можно заставить ее работать на заказчика (да и любовная ловушка – по сути то же самое). Дорого, но заказов уйма; услуги популярны в бизнес-сообществе и в Голливуде.

Другой востребованный у бизнес-элиты протокол – Pòvte, финансовое истощение. На него много заказов от спецслужб.

– Враждебный банкир едет в Лондон и идет в ресторан, – объясняет Жанна. – У выхода его встречают малолетние албанцы, приставляют к горлу ножик и снимают «Ролекс». Можно просто украсть в гостинице, неважно. Но это только начало. Часы привозят сюда, и девочки кладут их в мешочек с морской солью. Затем обшивают красной нитью, капают ромом и прокалывают золингеновской иглой три раза. Все делают сами девочки, я прихожу только позвать Барона. Мы отдаем мешочек заказчику, и он пристраивает его в горшке с прóклятой землей где-нибудь возле дома клиента. Иногда для этого специально снимают жилье рядом и пускают внутрь трех черных кошек – ходить вокруг горшка. Двадцать один день – и все.

– А что чувствует жертва? – спрашивает Голгофский.

– Не знаю точно, – улыбается Жанна. – Но владельцы Lehman Brothers могли бы многое про это рассказать…

– Обязательно часы?

– Это в идеале. Можно просто монету из кармана. Или кредитку. Но эффект будет не такой сильный.

Голгофский спрашивает, зачем нужны золингеновские иглы.

– Симпатические уколы, – объясняет Жанна. – Проверенная веками классика, можно работать с фото, но лучше всего кукла. Голову и руки печатаем в 3D, остальное делаем из соломы или тряпья. Иглы из золингеновской стали заказываем в Германии. От этой техники сейчас неплохо защищаются, но мы гарантируем как минимум мигрень. Обычно проблем бывает больше. Объект может, например, фатально порезаться – и даже не поймет почему…

В двух следующих кабинках работают с личными вещами жертв, доставленными заказчиком. Верстак со спиртовыми горелками нужен для технологии Malgre – сжигание личных вещей и волос по специальному ритуалу вызывает бесплодие и выкидыши, а у закоренелых чайлд-фри происходит необратимое опущение матки.

Комната с причудливо расположенными зеркалами, среди которых помещают фотографии или куклы жертв, вызывает бессонницу и галлюцинации. В другой комнате – множество запечатанных банок с уловленными «маленькими добрыми ангелами» жертв (так в вуду называют одну из человеческих душ).

На следующей кабинке – изображение противогаза.

– Даже не будем открывать, – говорит Жанна. – Надышимся. Тут работают с ядами.

– Отравляют личные вещи?

– Это прошлый век, – презрительно хмыкает Жанна. – Так делают только ретарды. Мы сыплем порошок на фотографии и зовем специальных лоа.

– Какой порошок?

– Иногда датура, иногда фугу. Очень эффективно, и никаких следов. Но девочкам приходится работать в спецкостюмах.

В следующих павильонах личные вещи жгут на специальных свечах, устраивая пожарную порчу, наводят депрессию мешочками с солью, пишут имена на зеркале (политики такого особенно боятся, смеется Жанна, потому что это ведет к публичному позору), работают с семейными фото и так далее.

– Здесь коммерческая линия, –