– Чего вы так думаете?

– У них идеология такая. И ценности…

(Не комментируя этот безответственный наброс, отметим, что из слов Голгофского видно – он уже подступается к философскому эссе «Онтология и Реальность», о котором мы расскажем позже.)

– Вы что, не в себе? Сколько дней пьете? – спрашивает встречающий.

Голгофский окончательно приходит в себя.

– Четыре, – признается он.

– Как приедем, я дам вам «Алка-Зельтцер», – говорит Александр Исакович и делает Голгофскому знак следовать за ним. – Ехать примерно полчаса.

Их ждет белый микроавтобус. За руль садится сам Александр Исакович. Машина выруливает на шоссе.

Голгофскому хочется узнать, куда они поедут, но он боится показаться излишне любопытным и решает схитрить.

– Вы тель-авивец? – спрашивает он.

– Я реховотник, – отвечает Александр Исакович.

– Я тоже, – смеется Голгофский. – Как и все мы… Но вы ведь из Тель-Авива?

Александр Исакович смотрит на Голгофского с недоверием.

– Я именно что из Реховота.

– Это такая спецслужба?

– Это город возле Тель-Авива. Говорю сразу, я не из спецслужб, хотя контакты, как вы догадываетесь, мы поддерживаем. Я ученый-физик, и сейчас мы едем в наш кампус…

Дорога занимает около получаса. Далекие склады, рекламные щиты (Голгофский замечает шиночеловека из Michelin, призывающего зацепить будущее – и тихонько вздыхает).

Золотое солнце расслабляет нашего автора. Теплицы, цитрусовые рощи, виноградники, фермы… Голгофский почему-то был уверен, что Израиль – это библейская пустыня (он даже приводит пришедшую ему в голову этимологию – «из-раиль, то есть место, куда Адама и Еву изгнали из Рая»), но вокруг очень много зелени.

В кампусе ее еще больше. Микроавтобус тормозит возле двухэтажного желто-коричневого блока. Дальше – корпус в несколько этажей. На стене надпись:

SUSSMAN FAMILY BUILDING

FOR ENVIRONMENTAL STUDIES

Стеклянные панели, ультрасовременные колонны – и тут же стилизация под античную каменную кладку. Красивое и странное здание-гибрид, как бы сплавляющее иудейскую древность и падающий из будущего свет.

Александр Исакович ведет Голгофского за собой. Они поднимаются по угловой каменной лестнице (прямо храм, думает Голгофский), долго петляют по коридорам, едут в лифте – и наконец заходят в лабораторию. Охраны не видно, но дверь открывается только после того, как Александр Исакович приближает к встроенному в стену объективу сканера свой глаз.

Это еще не сама лаборатория, а ее прихожая. Но даже сюда кто попало уже не попадет. Комната похожа на кухню-лайт – стол, стулья, холодильник, микроволновка, кофейная машина и маленький бар. В стене – вторая дверь, уже стальная и с вентилем. Рядом – сканеры и кард-ридеры.

Голгофский получает обещанный «Алка-Зельтцер».

– Где мы? – спрашивает он.

– В институте Вейцмана, – отвечает Александр Исакович. – Махóн Вайцмáн ле-Мадá – сперва победá, потом наградá, как говорил Женя.

– Женя – это кто?

– Мой ученик.

– Чем этот институт занимается?

– Физика, химия, биология и так далее. Есть и секретные лаборатории. Мы сейчас в одной из них.

– Ваша? – спрашивает Голгофский.

– Моего ученика, – отвечает Александр Исакович. – Того самого Жени, которого я цитировал.

– Он в отъезде?

Александр Исакович мрачно усмехается.

– В некотором роде. Уже много лет. Не спрашивайте только, где он. Ответить не смогу все равно.

– Он жив?

Александр Исакович пожимает плечами.

– Это как подойти.

– То есть? Он заболел? В коме?

– Хуже.

– Скончался?

– Я даже не знаю, как это сформулировать. Можно сказать, что он застрял во вневременной суперпозиции… Когда говорят, что Женя умер, для такого суждения есть все основания. Но сохраняется некоторая остаточная запутанность, скажем так. Слои должны стронуться еще раз, чтобы все разрешилось.

Голгофский совсем не понимает этих слов.

– И все это время вы сохраняете лабораторию за ним? Из-за этой запутанности?

Александр Исакович кивает.

– Он пробил такое серьезное финансирование, что проблем с этим нет.

Голгофский понимающе улыбается, хотя по-прежнему не понимает ничего.

– Мало того, – добавляет Александр Исакович, – это даже не главная его лаборатория. Это лаборатория-дублер. Своего рода аварийный люк, о котором мало кто знает. Главная была на острове… Но сейчас она исчезла. Про нее никто уже не помнит. Почти…

– Почему мы сюда пришли?

– Нам потребуется ваша помощь, – отвечает Александр Исакович. – Дело в том, что в ходе экспериментов была допущена ошибка… Вернее, целая цепь ошибок, и выправить ситуацию можете только вы.

– Я? Но я не физик.

– Это не важно. Важно то, что вы резонансный контур Жиля де Рэ.

Голгофский поражен. Такого выражения он еще не слышал, но оно интуитивно понятно.

– Откуда вам это известно?

– От тех людей, которые вас прислали.

– Что я должен сделать?

– Для начала, – отвечает Александр Исакович, – вы должны внимательно меня выслушать. Устраивайтесь поудобней. Кофе? Чай?

– У вас нет рассола? – спрашивает Голгофский.

Как ни странно, рассол находят в соседней лаборатории – похожая на медсестру ассистентка приносит Голгофскому поллитровый бокал с зеленоватым эликсиром, где плавает веточка укропа и несколько кубиков льда.

– У меня, как у физика, своя философия, – начинает Александр Исакович. – Она проста. Мы не способны постичь истину и не знаем, что это. Мы, ученые, по сути умеем только одно. Мы формируем некое сложное абстрактное представление и выражаем его на языке формул и графов. По сути, это заклинание. Затем мы приходим в гости к реальности, зачитываем ей свою абракадабру – и получаем ответ. Если заклинание было неудачным, не происходит ничего. Например, мирового эфира так и не находят. Но если заклинание срезонировало, результат впечатляет всех. Получается электрическая лампочка или атомная бомба. Это не значит, что мы познали истину. Мы просто научились еще одному колдовству. Что мы при этом бормочем себе под нос, не важно. Древние люди ведь тоже не огонь разводили. Для них это был вызываемый дух. Представления меняются, а навыки остаются. Понимаете?

– Да, – кивает Голгофский. – Я и сам думаю примерно так же.

– Тем проще будет объяснить дальнейшее. У физиков есть масса разных моделей и теорий. Есть современные, есть древние, есть банальные, есть очень неожиданные. Некоторые сегодня выводят всю Вселенную из соединенных стрелочками точек, размножающихся через простую рекурсию на листе бумаги. И выходит так гладко, что не возразишь…

– Я опять не понимаю, – жалуется Голгофский, и Александр Исакович успокаивающе поднимает руку.

– Я к тому, – продолжает он, – что прагматик не слишком заботится, что верно в высшем смысле, а что нет. Он смотрит на возможности, которые дает то или иное заклинание.

Голгофский согласен.

– Одно из них, – продолжает Александр Исакович, – звучит так. Представьте, что реальность подобна потоку, а наше сознание созерцает – или создает, как вам больше нравится – его поперечное сечение. Это сечение есть наше «сейчас». Понятно, что для любого сознания в каждый конкретный момент может быть только один такой срез…

– Почему? – спрашивает Голгофский.

– Потому что с несколькими разными «сейчас» вас сразу отвезут в дурку.

Аргумент весомый. Если бы все физики выражались так ясно…

– В этой парадигме, – продолжает Александр Исакович, – общая