свое «сейчас», собственное время и классическая история. Но если ветви не обмениваются информацией, они вообще не имеют общего времени. Говорить, что ветвь А и ветвь Б существуют «одновременно» можно лишь с точки зрения внешнего гипотетического наблюдателя, видящего все целиком. Но такого наблюдателя в принципе быть не может – он сам был бы частью еще одной ветви («гипотезу Бога, – писал диалектический материалист Эпштейн, – мы не рассматриваем»).

Получалась парадоксальная ситуация – в глобальной картине мироздания все ветви одновременны в единой волновой функции, но в бытовом смысле так сказать нельзя. Скорее это метафора. Для любого конкретного наблюдателя иные ветви реальности просто не существуют, и способа синхронизировать наши часы с другими мирами нет…

Конечно, для советского времени эти размышления были слишком радикальны. Не помог даже отказ от гипотезы Бога. Диссертацию Эпштейна завернули, несмотря на весь ее диамат, а самого его стали понемногу выдавливать в гильбертово, так сказать, пространство. В конце концов Эпштейн уехал в Израиль и получил работу по теме в институте Вейцмана (возможно, вербовщики нашли его еще в Москве). Собственной лаборатории в те годы у него, конечно, не было.

Коллеги ценили Женю (он никогда не называл себя Евгением, а после переезда в Израиль получил документы на каламбурное имя «Genie Epstein») за смелый и новаторский ум, однако у него была особенность, необычная для физика. Он увлекался мистикой, и тема сознания занимала его так же серьезно, как декогеренция или уравнения Шредингера.

Эпштейн с самого начала исходил из того, что физическое путешествие во времени трудноосуществимо или невозможно, но у информации или сознания такая возможность есть. Коллеги, понимавшие, о чем он говорит, не всегда соглашались. Они утверждали, что возможно лишь квантовое клонирование, или репликация сознания в новой ветви, которая будет всего лишь выглядеть как прошлое.

Эпштейн отвечал, что после позорных советских поклонов в сторону истмата и диамата его совершенно не интересует язык описания – а занимает лишь возможность практического прорыва. «Добейся чего-то в реальности, – говорил он, – и у тебя появится способ описания: ты всегда пристроишь свой результат в какую-нибудь парадигму. Но если у тебя только слова во рту, у тебя нет ничего вообще…»

Похоже, так же думали в ЦРУ.

Эпштейну дали грант на исследования. Спецслужбы уже тогда тайно финансировали темы, связанные с возможностью перемещаться во времени, считая, что лучше переплатить нескольким сумасшедшим, чем отстать от врагов в такой важной теме.

Эпштейн дал подписку о неразглашении, поэтому в своих заметках он не углубляется в технологические детали и ограничивается абстрактным описанием, которого недостаточно для воспроизведения опытов. Некоторые детали он меняет – но физик, пишет он, поймет, о чем речь.

Женя начал с экспериментов с древними черепками, которых в Иудее не счесть. В исходной глине часто содержалось железо, из которого при обжиге формировался магнетит. Это позволяло измерить термоостаточную намагниченность, фиксирующую магнитное поле Земли на момент обжига (гончарные обломки – стандартный материал для археомагнетизма, таких исследований было много). Своего рода окаменелости магнитной истории.

Но это, конечно, никакой не портал в прошлое. Это всего лишь подобие радиоуглеродного анализа для неорганики. А Эпштейну нужен был мост с движением в обе стороны.

И Женя его построил.

После нескольких лет работы в Израиле Эпштейн пришел к ряду прорывных практических решений по созданию резонанса между «глобальными топологическими зарядами одной и той же многотельной спиновой системы», разделенной на настоящее и прошлое (или разными ветвями мультиверса, замечает он, бирка меня в те дни волновала мало).

Это была новаторская научная работа, и велась она под руководством американцев. Получив лабораторию в только что отстроенном в Реховоте Sussman building (именно в нее и привезли Голгофского), он погружается в опыты.

Начинаются эксперименты. Прорыв следует за прорывом. По представлению ЦРУ Эпштейну присвоены три секретные внеочередные нобелевские премии по физике (дураку понятно, замечает Голгофский, что отнюдь не все решения т. н. «Нобелевского Комитета» становятся публичными, а спецслужбы занимаются не только вопросами литературы). Ох…

Позже, правда, Голгофский вносит ясность – он вовсе не хочет сказать, что Нобелевский комитет принимает свои решения под влиянием западных спецслужб. Он хочет сказать, что этот комитет сам является одной из них.

В конце концов Эпштейну удалось создать в прошлом якорь (сперва эту роль играли черепки и амфоры, затем сложная пространственная конфигурация магнитных элементов) – и привязать его к некой точке в настоящем. Но как информация путешествовала из будущего в прошлое и наоборот по этому, так сказать, якорному канату?

Объяснить это на пальцах невозможно – здесь начинается слишком сложная физика и математика. Если читатель не удовлетворен, возможно, ему пригодится знание о том, что сутью метода был ретрокаузальный отбор единственного разрешенного глобального топологического вакуумного сектора, многократно повторяемый для передачи больших информационных массивов (видите, мы даже половину слов не понимаем).

Ретрокаузальность – это гипотеза о том, что будущее может влиять на прошлое (обратная причинно-следственная связь). Она действительно обсуждается в квантовой механике, но для непосвященного слишком эзотерична. В записках Эпштейна есть только одна формулировка, которую более-менее можно переварить. Вот она:

«Представьте себе кучку из n монет, которые подбрасывают в XV веке и сегодня. Обычная квантовая механика скажет: два независимых подбрасывания, корреляции нет. А мы увидим идеальную корреляцию в n из n монет, потому что все остальные (2 в степени n минус один) варианты запрещены ретрокаузально – они несовместимы с тем, что уже случилось в прошлом. Именно так информация «перемещается по якорной цепи» – через запрет всех веток реальности, кроме одной-единственной, в которой исполнитель в прошлом и ты сегодня получили один и тот же топологический заряд…»

Поняли? Не печальтесь, если нет – завтра в офисе вас про это все равно не спросят.

Как появились горшки с магнетитом? С какого-то момента опираться на древних гончаров стало недостаточно. И здесь началась не то фантастика, не то темная мистика.

ЦРУ познакомило Эпштейна с Жанной Дарк. Она в то время уже помнила свою прошлую жизнь – что само по себе не особая редкость. Но Жанна обладала уникальной способностью: она могла вступать в контакт со своей средневековой ипостасью в особом сновидческом трансе (Голгофский не уточняет, использовалась для этого какая-нибудь вуду-фармакология, или речь шла об обычном управляемом сне).

Жанна д’Арк получила от своей будущей инкарнации (которую она принимала за Деву Марию) инструкцию найти во Франции XV века какого-нибудь «полезного идиота» и научить его собирать особую пространственную конфигурацию горшков с нагреваемым магнетитом (простейший резонансный контур, доступный для средневековой технологии). Понятно, что на роль исполнителя лучше всего подходил богач с массой свободного времени и собственным замком, где его опытам никто бы не помешал.

Жанна увидела такого среди своих соратников сразу. «Жиль де