Жилем де Рэ, тревожные переживания меня почти не посещали. В третий раз они исчезли совсем. Но я уже знал цену – и то, что заплатим ее мы вместе с Жанной. Каждый новый опыт добавлял мне уверенности и спокойствия, но и горького отчаяния тоже. Я понял, что реальность уже вынесла нам приговор, но временно смирилась: мы протоптали тропинку в джунглях невозможного, и теперь по ней смогут пройти другие…»

Спонсоры воодушевлены результатами первых опытов. Они думают о практическом применении сделанного открытия. Эпштейну и Жанне велено упаковать их безумную технологию в приемлемые для современного человека формы.

Начальников можно понять: черные петухи (особенно приносимые в жертву духам лоа), темные свечи из человеческого жира и вонючий тростниковый самогон плохо вяжутся с атмосферой физической лаборатории. Генералам из Пентагона такое не покажешь. У Жанны и Эпштейна ушел целый год на то, чтобы перенести ритуал на магнитный носитель, не утратив его колдовской силы.

«Как я понимаю, – пишет об этом Эпштейн, – Жанне удалось убедить духов лоа, или бокоров, связанных с семьей Bizango, принять оплату авансом. В ЦРУ долго не могли поверить, что на тростниковый самогон, свечи и барабаны можно потратить столько денег. Но я точно знаю, что Жанна не присвоила ни цента… Кажется, она открыла на Гаити специальный счет, средства с которого теперь переводятся местным бокорам, чтобы те умасливали духов в перманентном режиме. В подробности она меня не посвящала…»

Ритуал в конце концов удалось полностью спрятать. Начитка point’ов была скрыта за электрическим шумом – духов не надо звать громко, они услышат самый тихий шепот. Пока катушки на полу и электронные блоки у стен охлаждались и прогревались, пока перемигивались разноцветные светодиоды, незаметно включалась магнитофонная запись, воспроизводящая жуткий гаитянский ритуал в stealth-режиме. Механизм работал надежно как часы.

Тоннель в прошлое был готов – и мог пропустить сквозь себя любое сознание. Но здесь эйфория, которую испытывал Эпштейн и его спонсоры, сменилась унынием.

Руководители проекта ожидали, что за вложенные деньги (а их было немало) они получат надежно работающий лифт между прошлым и будущим. В реальности они заполучили возможность подключения к сознанию средневекового маньяка на разных этапах его карьеры (доступной становилась любая точка прошлого, где Жиль собирал магнитную эннеаграмму, а этим теперь можно было управлять). Эпштейн видел на экране компьютера последовательность активных якорей, запущенных в прошлом – и мог подключиться к любому после первого включительно.

Но зачем? Нельзя было даже спасти таким образом Жанну Д’Арк – к моменту, когда Жиль де Рэ собрал первый якорь, ее уже сожгли…

На этом заметки, найденные и прочитанные Голгофским в спальне Жиля де Рэ, кончаются.

«Продолжение, – сообщает Эпштейн, – ты найдешь в другом месте, Жиль. Из соображений безопасности я не пишу здесь об этом, но ты, я уверен, сможешь догадаться… Тебе понадобится ультра-ключ…»

Эпштейн советует помалкивать. Голгофский и сам понимает, что к чему – но некоторые люди все-таки должны быть в курсе. Он связывается с Тимоти и рассказывает о найденном.

– Мы это еще помним, – отвечает тот. – Что-нибудь еще?

– Я полагаю, – говорит Голгофский, – что должен быть еще один якорь. Как минимум…

– Мы тоже так думаем, – отвечает Тимоти. – Но как к этой мысли пришли вы?

– Во-первых, – отвечает Голгофский, – на это указывает текст журнала. Там нет слова «якорь» – но речь идет о «другом месте».

– Где оно? – спрашивает Тимоти. – В каком времени?

– Я пока не знаю.

– А что «во-вторых»?

– Катушки стоят во всех точках пересечения линий эннеаграммы. Зачем Эпштейну создавать такую избыточную конструкцию, если якорь только один?

– Гм… Интересная мысль, мы про это не думали.

– Ключ где-то в лаборатории, – говорит Голгофский.

– Весьма вероятно. Продолжайте поиск. Теперь вы наш главный актив по этому профилю, Константин. Роберт не зря так высоко о вас отзывался. Что-нибудь еще?

– Поговорите с Жанной, – отвечает Голгофский. – Я уверен, что старушка сказала не все…

– Догадываюсь, – отвечает Тимоти. – Но на Жанну где сядешь, там и слезешь. She’s a tough cookie[23].

– Еще бы, – отвечает Голгофский. – Все-таки шестьсот лет прошло…

По смеху Тимоти он догадывается, что в очередной раз не совсем верно понял идиому. Но смех полезен всегда.

Тимоти дает распоряжение обеспечить Голгофскому постоянный доступ в лабораторию Эпштейна – и наш автор надолго оседает в Реховоте.

* * *

Понятно, что первым делом у Голгофского возникает вопрос – как связаны Женя Эпштейн и Джеффри Эпштейн? На фотографиях они выглядят весьма похоже – различаются только прически. Но Джеффри Эпштейн мертв. Или, во всяком случае, так все думают. А жив ли Женя?

Голгофский спрашивает про это Александра Исаковича. Тот отвечает крайне уклончиво:

– Вы, мой милый старофранцузский друг, здесь именно для того, чтобы помочь нам это установить… Ищите ответ. Он лежит не совсем в области физики.

Наш автор размышляет на эту тему – и делится соображениями с читателем. Однако все его многостраничные гипотезы в конце концов оказываются неверными, поэтому для экономии места мы их опустим.

Расскажем вместо этого в двух словах, чем занимается Голгофский в Реховоте и Тель-Авиве в то время, когда не сидит в лаборатории Эпштейна (а туда он ходит не слишком часто – непонятно, что там делать).

Конечно, он продолжает слушать Дхаммарувана и медитирует. Кроме того, именно в это время он создает наглое и чрезвычайно вульгарное по оценкам профессиональных философов эссе «Онтология и Реальность».

Голгофский номинально – философ и историк. Поэтому многие страницы «Синей Бороды» посвящены изложению его идей. Надеемся, читатель оценил, с какой заботой мы оберегали его от этих гнилостных дуновений. Но, поскольку мы пытаемся сохранить в нашем пересказе структуру романа, несколько слов о его центральном эссе сказать придется.

Оно наполнено бравадой отступника, смешанной с восторгами неофита – и автор сознательно размещает его в тексте сразу после пересказа первой части дневника Эпштейна, когда читателю не терпится узнать, нашел ли Голгофский второй якорь.

Читатель, не желающий окунаться в этот сомнительный философский омут, может без всякого вреда для сюжета перейти к следующей главке (и даже пропустить встречу Голгофского со студентами в Тель-Авиве – ориентируйтесь по звездочкам в начале отрывков).

Кто не спрятался – мы не виноваты.

Во время работы над «Онтологией и Реальностью» наш автор – уже буддистский неофит. Он больше не доверяет философии. Он даже не верит в общий прогресс человеческой мысли. Вот что он говорит по этому поводу сам:

«Либеральная западная идеология зиждется на идее прогресса. Подразумевается, что человеческая мысль и практика совершают своего рода спиральное восхождение к истине, и мы сегодня ближе к ней, чем три тысячелетия назад. Но восхождение опирающегося на мысль духа – это непристойный анекдот. Примерно как путешествие одноногого зомби