Нашему автору становится страшно – и его мысль начинает работать быстрее. Он вспоминает чертеж, сделанный Жилем де Рэ во время исповеди. Голгофский помнит, в каких точках эннеаграммы маршал поставил метки.

Он подходит к эннеаграмме и касается сенсорной панели на одной из индуктивных катушек. Зажигается зеленый огонек. Голгофский включает все катушки, отмеченные маршалом на древнем пергаменте. Когда он касается последней из них, установка включается.

Выбранные катушки сначала становятся очень холодными – на них выступает иней. Потом они начинают греться. Растет электрический гул. Шкафы у стен слегка вибрируют. На полу зажигается лазерная разметка из зеленых и красных линий.

Голгофскому слышится какое-то страшное и быстрое пение. Справа от эннеаграммы появляется зыбкая надпись:

15 C. BRETAGNE

Зелеными полосками обозначены точные места, где должны оказаться ступни (правая почему-то впереди). Голгофский, перекрестившись, встает куда велела машина. Раздается зуммер, и…

«Описать случившееся дальше я могу только одним способом, – пишет наш автор. – Константин Голгофский подошел к начертанной на полу эннеаграмме и замер в стартовой позиции. Звонок, волна зноя – и Жиль де Рэ, морщась от благовонного дыма, шагнул от эннеаграммы к растопленному камину…

«Переступив зеленый световой порог, я стал Жилем де Рэ – стал на самом деле. На мне была неудобная и узкая средневековая одежда, немного режущая подмышки и пах. Но я по-прежнему был собою…

«Константин Голгофский в этом странном коктейле двух душ был отделен тончайшим барьером от Жиля, чей мозг как бы стал соусницей, где разделились уксус и масло… Я был маслом, Жиль – уксусом. Я был наверху.

«Я знал его мысли (их с каждой секундой становилось все меньше) – но Жиль меня не видел. Он только понимал, что дьявол пришел. Теперь он как бы засыпал, отдавая мне контроль, и через несколько секунд я полностью завладел его телом…

«Я стоял в большой пустой зале древнего замка. Пылал камин, но было все равно холодно. На полу передо мной белела начерченная мелом эннеаграмма. В точках, где ее линии пересекались, дымились горшки с раскаленными углями, распространяя аромат ладана. Они стояли в тех же местах, где я включил катушки на эннеаграмме в центре Вейцмана…

«На длинном дубовом столе было разложено средневековое холодное оружие, в гранях которого отражались огоньки свечей… Лезвия и пики устрашили меня с первого взгляда своим грозным видом…

«Но страшней всего показался мне стоящий на каминной полке бокал, внутри которого лежали человеческий глаз, сердце и кисть детской руки…

«Жиль уснул. Однако он не исчез из моего ума полностью. От него остался как бы внутренний dashboard – я знал, что и где искать, и какие увеселения припасены для меня в этом замке. В соседнем зале меня ждала трапеза юной плоти, приготовленная слугами маршала – кровавая и страшная жатва, за которой гости де Рэ и приходили в его тело… Мне жутко было даже помыслить об этом…

«Но я знал, что моя цель в другом. В покоях де Рэ была иная тайна: зашторенный альков, где хранилась книга, наводившая на Жиля темный ужас. Ее писал сам дьявол, когда овладевал его телом – и Жиль не мог ее прочесть, потому что не понимал чертова языка…

«Взяв с оружейного стола подсвечник с двумя свечами, я подошел к алькову, отдернул штору – и увидел нечто вроде деревянной парты. На ней – старинная тетрадь в черной обложке. Рядом – кувшин, стакан и принадлежности для письма. Поставив подсвечник на парту, я сел на скамейку, открыл тетрадь – и прочел написанный по-русски заголовок:

ЗАМЕТКИ ЖЕНИ ЭПШТЕЙНА

НА ПОЛЯХ ИСТОРИИ

Послание для Жиля, который придет с Востока

Здравствуй, Жиль (не знаю, каким будет твое русское имя). Перед своим арестом я настроил систему так, что духи лоа пропустят в прошлое лишь тебя одного. Другим не поможет даже точное знание магнитного шифра. Я страшно виноват перед тобой, и теперь наши судьбы сплетены самым чудовищным образом. Освободиться сам ты сможешь, только выпустив мою душу из мрака. Как это сделать, ты узнаешь из этих записок…

Голгофский понимает теперь, почему исторический Жиль де Рэ хвалился, что в его спальне лежит книга, написанная чертом. Он просто не мог прочесть этого манускрипта – не знал русского… Тетрадь исписана крупным круглым почерком, с редкими вкраплениями формул и таблиц.

Голгофский пишет:

«Признаюсь, перед тем, как погрузиться в чтение, я налил себе вина из кувшина, и это было лучшее красное, что я пробовал в свой жизни… Помня, что страницы древних книг иногда пропитывали ядом, я листал их с большой осторожностью, не думая о том, что пострадать может разве что Жиль… Вина я почему-то не опасался…»

Голгофский будет возвращаться в альков неоднократно. Он не только прочтет первую тетрадь Жени Эпштейна, но и воспроизведет ее в своем опусе почти целиком – а это сотни страниц. Исключены (по соображениям безопасности, как уверяет автор) формулы, схемы, чертежи и вся технически значимая информация.

Мы перескажем эту тетрадь совсем коротко.

Это нечто вроде мемуара, смешанного с научными выкладками и идеями инженерных решений.

На первых страницах манускрипта некий Женя Эпштейн объясняет, что выбрал такое экзотическое место для хранения своих записок, потому что эта временна́я точка предшествует остальным «ветвлениям» реальности, вызванным его деятельностью – и информация сохранится здесь даже тогда, когда «полностью сотрется во всех модифицированных ветках».

Далее этот Женя Эпштейн описывает свою жизнь.

Он родился в советской Москве, поступил в блатную школу и нацелился в Физтех (это, конечно, не обошлось без обычных для еврейского юноши трудностей, но Женя пару лет откомсомолил политинформатором в старших классах, хлебнул говна и позора, и вершина была-таки взята). Окончив институт, Эпштейн остался в аспирантуре и занялся теорией под руководством лучших ученых страны.

Тема, которой занимался молодой Женя, была радикально новой для советской физики тех лет – и касалась математических описаний многомировой интерпретации Эверетта.

Эверетт и его гипотеза множественных миров в те годы были уже известны. Теория эта считалась экзотикой и скорее философией, чем физикой. Советской наукой во многом управляла идеология. Поэтому кандидатская Жени называлась уклончиво: «Диалектический Материализм и разделение волновой функции Вселенной на неинтерферирующие компоненты» (ни Эверетта, ни его многомировую интерпретацию в те годы не стоило упоминать – во всяком случае, в названии).

Речь сначала шла об узкой, но крайне интересной проблеме: если мы допускаем существование мультиверса, существуют ли его ветви в одном и том же времени, или подобная постановка вопроса бессмысленна?

Эпштейн отвечал на этот вопрос так: это вопрос языка описания, а не физики происходящего. У каждого наблюдателя внутри конкретной ветви реальности есть