Вечером они почти не пьют – кидают при свечах дартсы в куклу Кира Стармера в женском купальнике. Жанна называет это «заделом на будущее».

– Не уколись, Жиль, – говорит она. – Стрелы отравлены.

– Laissier le fevre à s’enclume[20], – бормочет щурящийся Голгофский, отводя руку для броска.

* * *

Следующим утром за Голгофским приезжает та же темная машина с тонированными стеклами. Наш автор обещает Жанне вернуться при первой возможности – и отбывает в Нью-Йорк. В этот раз он летит на коммерческом рейсе без сопровождения.

«Вот так же, – размышляет он в полете, слушая Дхаммарувана, – некая сила швыряет нас в эту жизнь, не беспокоясь, что мы куда-то денемся. Заплутать нам не дадут – всех в конце концов продавят через одно и то же горлышко. Пункт назначения известен – он один… Но Будда учил, что убежать все-таки можно… Вернее, убежать как раз нельзя. Можно потеряться. До такой степени, что искать станет некого…»

Голгофскому, однако, это не удается – у выхода его ждут два агента.

Голгофский ожидает, что его отвезут на станцию ЦРУ. Потом ему почему-то приходит в голову, что от него сейчас избавятся… «Чпок в затылок…» Затем он решает, что его представят оккультной элите Америки, как когда-то Рериха.

Полный сумбур в голове.

Все оказывается куда проще – машина останавливается у французского ресторана средней руки с террасой. Роберт, несмотря на холод, сидит за столиком в открытой зоне. Почти в таком же месте они обедали в Нанте… Голгофский подсаживается.

Ранний обед с вином. Официант наливает Голгофскому бокал за бокалом (заметим, что официанты могут быть действительно обучены подливать вина, но самого автора никто не заставлял напиваться).

Роберт интересуется, верит ли Голгофский в реинкарнацию Жанны после встречи – и, когда тот утвердительно кивает, шутит про ее галифе и отзывчивое русское сердце.

Голгофский помнит, что подлинность его собственной реинкарнации была подтверждена Жанной. А теперь эксперт – уже он сам… До него впервые доходит, на какие нагромождения зыбкостей опирается обычное американское «highly likely»[21]. Он доверчиво делится этой мыслью с Робертом.

– Вы правы, – улыбается Роберт. – «Highly» в этом словосочетании – от high в значении «удолбанный». И раз уж вы сами заговорили о ненадежности наших осведомителей, ребята из русского отдела просили задать вам вопросик…

У Голгофского екает под сердцем – а вдруг ему предложат предать Родину?

– Но я не знаю никаких секретов, – бормочет он.

– Это, скорей всего, не секрет. Просто для нашего общего развития. Скажите, какая из башен Кремля и с какой целью выдает вашим творцам лицензии на обсирание руководства?

Голгофского отпускает.

– Какая дает, не знаю, – отвечает он. – Знаю, какая отбирает. Вы и сами в курсе. А с какой целью… Ну, это примерно как начальник ГАИ выделяет молодожену-лейтенанту знак «скорость двадцать километров» на время медового месяца…

Роберт хмурится. Ему непонятно – знак «скорость двадцать километров» ограничивает свободу, а ярлык на говнометание, наоборот, сильно ее расширяет. Может быть, пример неудачный?

– Пример как раз отличный, – отвечает Голгофский с энтузиазмом. – Вы в русском отделе так и объясните, они поймут.

Роберт неуверенно кивает.

– Только это, – продолжает Голгофский, – так себе промоушен. Гораздо круче, когда для вас в центре города строят трехэтажный унитаз. Или вообще книги запрещают. Но это надо, чтобы английская агентура подключилась.

Роберт поднимает руки. Он, похоже, рад сменить тему.

– Теперь, – говорит он, – у нас нет сомнений на ваш счет. Вы действительно были Жилем де Рэ. Это доказывает не только свидетельство Жанны. Главное подтверждение – это конфигурация жаровен.

– Простите?

– Рисунок на пергаменте, который вы воспроизвели по памяти. Расположение жаровен. Это их искомая конфигурация.

– Искомая в каком смысле?

– Наши израильские коллеги уже проверили ее. Мы можем подтвердить, что именно она и была использована.

– Кем и когда?

– Не хочу ничего говорить, – отвечает Роберт. – А то запутаетесь. Вам придется вылететь в Израиль и поработать на месте. Вас уже ждут.

– Летим вместе?

– Нет.

– Что-то случилось?

Роберт мрачнеет.

– У нас в отделе внутренние проблемы. Мы ведь занимаемся не только историей Жиля де Рэ. Расследование связано со многими другими вопросами. Теперь оно приостановлено. Мне больно говорить про это, но не слишком идеализируйте Америку. Когда могущественные интересы оказываются под угрозой, случиться может что угодно и с кем угодно. Но мы доведем это дело до конца…

– Кто это, интересно, способен создать проблемы для ЦРУ? – спрашивает Голгофский.

– Я бы…

Договорить он не успевает. Раздается громкий щелчок (будто рядом сломали бильярдный кий, пишет наш автор), Роберт жутко дергается – и падает лицом в тарелку.

Кепка MAGA красного цвета, и кровь на ней не видна. Но ее много на столе. Входное отверстие на затылке – маленькое и аккуратное. Выходное – все развороченное лицо (хорошо, что оно скрыто от взгляда). На скатерти рядом с тарелкой лежит что-то, похожее на брелок. Голгофский с ужасом понимает, что это – глаз Роберта… Каким-то чудом он вывалился из разбитого пулей черепа неповрежденным.

Этот глаз изумленно смотрит на Голгофского. И Голгофского осеняет.

«Ниббана, – шепчет он, – это и есть естественное состояние ноумена… Достичь его можно, лишь отвернувшись от всех феноменов вообще…

Не самое подходящее время для инсайтов. Вероятно, таким образом психика нашего автора защищает себя от ужаса. Что же касается сути прозрения – nice try, Константин Параклетович. Только есть одно «но».

Наши консультанты отмечают, что Будда не зря советовал избегать дискурсивных пролифераций на подобные темы – рассуждая о ниббане и ноумене, вы как бы ссылаетесь на ментальные отпечатки того, что по своей природе не оставляет ментальных отпечатков – так сказать, брешете о бирках, которые некуда повесить.

Когда чем-то подобным занимаются философы, живущие, по вашему собственному выражению, «среди слов и концепций как вши среди перхоти и волос», вопросов никаких. Но сейчас вы пытаетесь угнездиться на тени волос, срезанных с монашеской головы три тысячи лет назад.

Не лучше ли смолчать?

Но Голгофский не молчит. От шока он начинает петь под Дхаммарувана – сначала тихо, а потом громко, на всю улицу: ту самую сутру, которую слушал во Франции перед знакомством с Робертом. Несколько «куплетов» (видимо, строф?) на пали он помнит наизусть.

«В ту секунду мне казалось, – отрефлексирует наш автор на следующий день, – что это единственный способ помочь павшему…»

Голгофский поражен случившимся и собственной реакцией на него. Он вяло позволяет подбежавшим офицерам в штатском подхватить себя под руки. Его волокут в машину, дают транквилизатор – и окончательно он приходит в себя только на следующее утро.

Он на одной из конспиративных хат агентства.

Медсестра, сделав укол, уходит.

С Голгофским другой офицер, которого он прежде видел с Робертом во Франции – тот ездил в машине сопровождения. Это такая же сероглазая глыба