коротко (действительно очень коротко) изложим многостраничные мысли нашего автора на этот счет.

Думать так, пишет он, могут только идиоты и книжные обозреватели. Дело в том, что истинное творчество – это процесс, не просто непохожий, а прямо противоположный тому, что делает большая лингвомодель, генерируя текст.

Тексты, создаваемые лингвомоделями, максимально предсказуемы. Большая лингвистическая модель именно за этим и гонится – она находит самое вероятное следующее слово и ставит его в ряд. Это всегда повторение уже известных паттернов.

Настоящее творчество, наоборот, максимально непредсказуемо. Но с точки зрения статистики гениальность неотличима от абракадабры. «Дыр бул щыл убеш щур» из стихотворения Крученых близко по информационной энтропии к «Крг дуж рбч кырг ыда» из случайной генерации (если, конечно, стихи Крученых и статьи о нем не входили в массив обучения).

Дело в том, что человеческий гений производит вовсе не «информацию». Он не создает сообщения, уменьшающие неопределенность наших представлений. Гений создает новое пространство представлений. Или, на худой конец, новую систему связей между ними.

Вообще, понятие информационной энтропии применительно к вопросам языкознания (Голгофский пускает колечко дыма из заветной трубочки) вызывает большие вопросы. Дело в том, что теория информации оперирует здесь только синтаксическими вероятностями – и принципиально не берет в расчет такие факторы как полезность, смысл, прагматичность, эстетическая ценность, новизна и так далее – а это и есть показатели «энергии» слова, определяющие энтропию смысла.

Эти эффекты не измеримы математически и не поддаются симуляции и моделированию, потому что субъективны. Они не опираются на шаблоны, а, наоборот, ломают их непредсказуемым образом. Клише в нужном месте может быть печатью гения. Абракадабра – тоже. А в другом месте это просто абракадабра и клише.

Замкнутую в себе лингвомодель с обратной связью, генерирующую бесконечный текст, ждет своего рода смысловая смерть (образно говоря, рост смысловой энтропии), хотя информационная энтропия ее генераций может оставаться минимальной: текст будет чрезвычайно грамотным, ровным и гладким.

Именно поэтому лингвомодели деградируют, когда им скармливают выхлоп других лингвомоделей – с ними происходит то же, что с коровами, которым засыпают в корм порошок из костей других коров.

По этой же причине писателям не стоит читать других писателей – если, конечно, это не их способ прокормиться. Автору лучше настроить свою внутреннюю лингвомодель на корпусе величайших книг еще в юности – а затем тренировать ее исключительно на сыром массиве реальности.

Творец создает радикально новое, даже используя обломки старого. Лингвомодель ИИ всего лишь усредняет сказанное прежде. Поэтому ИИ никогда не заменит гения (самодовольство, пробивающееся здесь в тоне Голгофского, не до конца нам понятно). А вот бухгалтера, теледиктора, обозревателя или бьюти-блогера – запросто. Как сборщик, компилятор и лепила, ИИ бесподобен (сколько лет каждый из нас мечтал про умный google, с которым можно общаться – и вот мечта сбылась).

Только не нужно путать это с творчеством.

Что такое творчество, знает только Бог (потому его и называют Творцом). Но апофатическое определение дать можно: творчество есть именно то, к чему не способен ИИ в силу своей вторичной природы. А то, к чему ИИ способен (картинки, видео, крафтовый порн, дофамин-музончик, рифмованная милота, сложные справки) – это не творчество.

Иногда это вполне себе искусство (творчество и искусство – разные вещи). Но чаще всего это полезная и удобная компиляция, переливание жира с ж*пы в сиськи. Беда в том, что именно это и является профессией огромного числа людей, которым, конечно, уже не победить железяку в конкурентной борьбе.

Непонятно, зачем Голгофский опять посягает здесь на Мусечку Боцман (мы уже знаем, что прячется за его жабо-гадючьим шифром). Давно пора успокоиться, Константин Параклетович.

А по существу сказанного – Голгофский, возможно, прав. Но временно. Кто доказал, что невозможно алгоритмическое вмешательство в систему именно с целью предотвращения ее «смысловой смерти»? Такие алгоритмы просто еще не придуманы. Но зарекаться не надо – демон Максвелла вполне может оказаться цифровым.

* * *

На военной базе во Флориде Голгофский с Робертом садятся в такой же черный тонированный джип, в каком они ездили по Нанту. У них снова машина сопровождения – хотя Голгофскому непонятно, зачем охрана в Америке.

Дорога занимает больше часа.

Голгофский решается задать мучающий его вопрос. Если «адренохром» – это фейк-симулякр, в чем тогда истина? Что скрывают эти маскировочные сети? В чем смысл страшных средневековых убийств?

– Это пока рано обсуждать, – сухо отвечает Роберт. – Может быть, после вашей встречи с Жанной… Но я не гарантирую.

Голгофский вздыхает. Чтобы разрядить обстановку, Роберт рассказывает, что Жанна не единственная реинкарнантка под крылом ЦРУ – их много, у агентства есть целая программа. Но живут реинкарнанты рассредоточенно. Голгофский понимает, что спрашивать о персоналиях не стоит.

– Кто-нибудь во Франции знает, что Жанна у вас? – интересуется он.

– Никто, разумеется. Ну, почти.

– Опасаетесь скандала?

– Отчасти, – отвечает Роберт. – Вы должны понимать, что Жанна д’Арк – не просто национальная героиня Франции. Она еще и святая, канонизированная католической церковью. Мы не хотим оскорбить чувства католиков.

Голгофский пускается в рассуждения. Он объясняет Роберту свою теорию перерождений и то, почему в рикошете информационного сгустка, запечатлевшего древнюю жизнь, нет ничего оскорбительного для чувств верующего: эта Жанна – совсем не та, что жила прежде, а просто абстрактная база данных, спроецировавшаяся в новый носитель.

Голгофский повторяет все, что уже писал на эту тему прежде – и рассказывает про морфорезонанс.

– Морфические поля, – говорит Роберт. – Интересно. Надо будет сказать нашим специалистам… Но дело не только в чувствах католиков.

– А в чем еще?

– Жанна – могучий объединяющий символ для Франции. Но многие считают ее ведьмой даже сейчас. Ведь в прошлый раз ее сожгли не просто так… Наше начальство верит, что с ее помощью можно влиять на внутриполитическую динамику в очень тревожащей нас стране…

– А что, – спрашивает Голгофский, – есть необходимость тайно влиять на положение во Франции?

– С чего вы взяли что я про Францию?

Голгофский изумлен. Неужели Роберт про Англию? Наш автор бормочет, что не особо следит за политикой, и разговор затихает.

За окном мелькает сразу несколько знаков – Голгофский разбирает на одном слово «gators», на другом – «Private Road». Вскоре асфальт исчезает. Дальше джипы едут по грунтовке.

Наконец водитель тормозит.

Впереди ворота в проволочной ограде. За ними – густые заросли. На воротах неброская табличка:

Keep Out

Bio research, beware of trained gators.

NO CCTV[12]

Знак «beware of trained gators» уже проплыл в окне прежде. Значит, не шутка. Предупреждение «NO CCTV» пугает куда сильнее, чем обычное «CCTV». Когда видеонаблюдение ведется, это неприятно. Когда его нет, это страшно. Здесь знают, как напугать современного человека.

Роберт отпирает ржавые ворота.

– Дальше сами, мой друг.

Голгофский не видит впереди ничего кроме