мышц с квадратной челюстью, и тоже в кепке MAGA. Он, однако, значительно моложе Роберта – совсем другое поколение.

Голгофский описывает его так – «похож на хорошего цэрэушника из конспирологического хоррора категории C+, снятого на айфон в начале двадцатых на деньги либертарианских ютуберов, Q-adjacent стримеров и anti-woke донатеров».

Опять как живой – ни убавить, ни прибавить.

Голгофского немного удивляет, что Тимоти носит такую же кепку, как покойный Роберт. Непонятно, что это – городской камуфляж, гордый вызов силам зла или формальное требование нового руководства. Но спросить об этом вслух он не решается.

– Роберт знакомил нас, – говорит офицер. – Мое имя Тимоти. Я из русского отдела, так что мы можем говорить по-русски.

Голгофский вспоминает, что его действительно представляли офицеру – Роберт познакомил их после визита в нантский музей.

– Кто это сделал? – спрашивает Голгофский. – Его нашли?

Тимоти хмуро кивает.

– Стрелял снайпер-трансвестит с русскими корнями. Как у вас говорят, пи-да-рас.

Русское слово звучит в американском рту неожиданно увесисто – но понятно, что употреблено оно в сугубо негативном смысле. Дело не в том, что снайпер – транс. Дело в том, что он убийца.

– Откуда он целился? – спрашивает Голгофский.

– Из окна съемной квартиры. Вы говорили кому-нибудь про место вашей встречи?

– Нет. Я про него сам не знал – меня привезли из аэропорта.

– Все верно, – кивает Тимоти. – Роберт любил этот ресторан и встречался там с информаторами. Об этом было известно многим в агентстве.

– Что показал снайпер?

– Он был мертв, когда его нашли. Похоже, ликвидировали сразу после выстрела, сымитировав самоубийство.

– Какие-нибудь улики?

Голгофский проявляет излишнее любопытство, но Тимоти не возражает.

– Несколько доз фентанила, радужный силиконовый член с анальным отростком и подшивка московского журнала «Афиша» за восемь лет. Похоже, нас опять пытаются пустить по русскому следу.

– Почему вы так думаете?

– Обычная тактика врагов американского народа, – говорит Тимоти. – И англичан тоже. Работа весьма профессиональная. Однако улики подтасованы слишком уж идеально.

– Вы полагаете, это англичане? – спрашивает Голгофский, играя бровью. – Но зачем им это?

– Они боятся. Хотят помешать нам вспомнить нечто важное, что мы позабыли, а они нет.

Голгофский уже слышал нечто похожее от Роберта.

– Про кого?

Тимоти поднимает ладонь, и Голгофский чувствует, что дальше расспрашивать не стоит.

– Я почти уверен, – продолжает Тимоти, – что замешаны не только англичане, но и кто-то из нашего агентства. Это inside job. Без великой чистки наша страна обречена…

– Роберт говорил, что его расследование пытаются остановить.

– Верно, – отвечает Тимоти. – Но теперь им буду заниматься я. А меня не запугаешь.

– Вы из русского отдела. Значит ли это, что ваше руководство поверило в российский след?

– Российский след в нашем деле был с самого начала, – отвечает Тимоти. – Но это не вы и не этот фрик. Нас так просто не проведешь. Вы узнаете детали в Израиле. Продолжаем работать.

– Значит, мы все-таки летим?

– Да. Только не мы, а вы. И не на военном борту – обычным рейсом. Так безопаснее. Но все равно не вступайте в разговоры с попутчиками. Давайте паспорт, я приведу в порядок ваши визы для паспортного контроля… Сейчас вам нужно прийти в себя и отдохнуть. Хотя бы пару дней.

Тимоти дает Голгофскому несколько успокоительных таблеток (мы бы не стали брать неизвестные препараты у сотрудника спецслужб, но своя рука владыка), и Голгофского оставляют в одиночестве на одной из малин ЦРУ.

После трехдневного запоя (таблетки хорошо сочетаются c дорогим красным) наш автор вылетает в Тель-Авив.

* * *

Перелет довольно длинный, и на борту Голгофский снова напивается.

Автора можно понять – идет расследование серьезного дела, а он в нем не то свидетель, не то вещественное доказательство. Следователя только что застрелили… А что, если начнут избавляться и от вещдоков?

Конечно, если бы Голгофского хотели убрать, снайперу достаточно было довернуть дуло на долю градуса… Но где гарантия, что его не сделают следующей мишенью?

В самолете Голгофского настигает эхо былой популярности. Его узнает некий «немецкий интеллектуал» (так, поясняет наш автор, в Германии называют политических пропагандистов, кормящихся при картеле Шпрингера) и предлагает побеседовать о моральных дилеммах, встающих перед международными интеллектуалами в эпоху турбулентности.

В другое время подобная востребованность осчастливила бы Голгофского (еще бы, назвали «международным интеллектуалом»: значит, его интеллект не помещается полностью ни в одном национальном гараже) – но сейчас наш автор слишком напуган нью-йоркским ужасом. Он не верит, что встреча случайна.

Заплетающимся языком Голгофский объясняет собеседнику, что у него уже есть прямые контакты с ЦРУ на самом серьезном уровне, поэтому доверительные беседы с немецкими интеллектуалами для него избыточны (это как «den Teufel mit dem Beelzebub austreiben»[22]).

Грубо и бестактно, Константин Параклетович.

А что, если немецкий интеллектуал как раз хотел поговорить о подобном положении дел в германской культуре? Или пожаловаться на girl bosses из Брюсселя? А потом тиснуть расшифровку где-нибудь в «Шпигеле»? Вот и мучайтесь теперь упущенной возможностью тряхнуть международным интеллектом…

Кроме того, налицо неудачное использование идиомы – в данном случае черт и правда изгнан с помощью Вельзевула. Но не факт, что наш автор до конца понимает эту тонкую игру смыслов и слов.

Самолет благополучно садится в Бен-Гурионе.

Голгофский на всякий случай пропускает немецкого интеллектуала вперед, ждет, когда тот исчезнет в толпе, и только после этого возобновляет движение. В голове его, однако, все еще раскручивается воображаемый диалог с канувшим в лето немцем.

«Я тебе так скажу, Ганс, – гвоздит наш автор, – для меня нет особой разницы между Мюнхенской и Франкфуртской школами фашизма… Да, именно… Угу… Че? Да какое мне дело, майн брудерино, в какую сторону ты зачесываешь челку? Это бойфренду твоему важно, вправо или влево, а мне пох. Челочка-то та же…»

Остроумие на лестнице – это чаще всего грустно. Но агрессивность на лестнице – это скорее хорошо. Меньше будет насилия в нашем кровавом мире. Возможно, Голгофского и немецкого интеллектуала спасает от взаимной трепки только остаточное действие тормозящих таблеток. Лишнее свидетельство, что Америка и сегодня остается важным фактором стабильности на континенте.

Наш автор проходит пограничный контроль. Он ждет, что его встретят хмурые мордовороты из Моссада, но табличку с его именем держит в руках пожилой седобородый мужчина в летнем костюме, похожем на старую пижаму.

Надо сказать, что это не Голгофский замечает встречающего. Происходит наоборот – встречающий сам догоняет нашего автора, дергает за рукав, показывает ему табличку с именем и спрашивает:

– Вы?

– Я.

– Меня зовут Александр Исакович. С кем это вы так горячо беседуете по-немецки, юноша?

– Я… Так… Был тут один интеллектуал.

Голгофского никто не называл юношей лет, наверно, двадцать.

– А руками зачем машете? Хук справа, хук слева…

– Верно, – виновато вздыхает Голгофский. – Это лишнее. Он сам себе яйца скоро отрежет.