Одним движением бровей он сформировал вокруг головы воздушный фильтр.

Следом взмах руки — окна распахнулись настежь, а мощный поток воздуха вышвырнул зловоние наружу.

— Федосеев, — резко сказал он. — Подойди. Проверь.

— А почему я?.. — заныл высокий, нескладный курсант с длинными, сальными волосами.

— Потому что у тебя есть нос. И потому что я так сказал.

Федосеев, понурившись, оставил вещи и под пристальными взглядами группы поплёлся к злополучной парте. Наклонился, нехотя втянул воздух.

— Не филонить! — рявкнул Булгаков. — Вдыхай нормально!

Курсант шумно втянул воздух.

— Воняет… но уже слабее, — признал он спустя пару секунд.

— Достаточно. — Булгаков развеял фильтр.

Он обернулся к аудитории. Девушку, выбежавшую первой, всё ещё тошнило где-то за дверью.

— Занять свои места, — холодно произнёс он. — Продолжаем занятие.

— Егор Михайлович… — спустя мгновение подал голос княжич Куракин с первой парты. — Это не мы.

Аудитория поддержала его сдержанным, но единодушным гулом.

Наступила тишина.

— А кто тогда? — спросил Булгаков после паузы.

— Ну… допустим, я, — раздался всё тот же гнусавый голос.

Булгаков резко обернулся к двери.

Только теперь он заметил, что у входа в аудиторию стоит уборщица. Грязное, заляпанное платье, спутанные волосы, одутловатое лицо — почему-то грубо-мужское. На ткани виднелись тёмные пятна, подозрительно напоминающие засохшую кровь. В руках старая, поломанная швабра.

— Вы? — с нескрываемым отвращением произнёс Булгаков.

— Ога, — ответила она и громко рыгнула.

— И кто же вы такая? — мягко, почти ласково спросил он, медленно двигаясь к ней.

Уборщица молчала, внимательно наблюдая за каждым его шагом.

Ещё миг — и Булгаков был готов броситься, уже формируя каркас магического аркана…

— Ты чиго удумал, негодник⁈ — взвизгнула она вдруг. — Помогите! Насилуют!

И, развернувшись, с неожиданной прытью выскочила в коридор.

Булгаков рванул следом. Распахнул дверь — и застыл.

Коридор был пуст.

Длинный, прямой, без единой ниши, без дверей и поворотов — женщина просто не могла исчезнуть.

Он прошёлся туда и обратно. Ничего.

Вернувшись в аудиторию, Булгаков тяжело сел за стол. Взглянул на часы — до конца пары оставалось двадцать минут.

Продолжать не хотелось. Занятие было безнадёжно сорвано.

В аудитории стояла тишина.

— И что это было? — наконец произнёс он.

— Егор Михайлович, — тихо сказал Куракин, — клянусь, мы здесь ни при чём. Мы сами… в таком же шоке.

Булгаков промолчал, глядя в одну точку.

Запись со следящего амулета он получил вечером. Ослябя сперва отнекивался, ссылаясь на срочные дела, но Булгаков, бледный и не похожий на себя, проявил несвойственную ему настойчивость.

Вообще ректор, за всё время пока знает Егора, а это ни много ни мало почти двадцать лет, впервые видел его таким взвинченным.

Даже когда они вместе — Ослябя был командиром отряда, а Булгаков одним из рядовых магов в нём, сражались на фронте, а после участвовали в закрытии аномалий Булгаков всегда, даже в самых сложных ситуациях, находясь на грани гибели, сохранял расположение духа и неизменную циничную насмешливость.

Уступив Булгакову, ректор молча активировал кристалл и запустил воспроизведение.

Сначала всё выглядело обыденно.

Аудитория. Сам Булгаков у доски. Схемы плетения, уверенный голос, курсанты за партами.

— Как запустить отображения магического фона? — попросил Булгаков.

— Сейчас. — ректор коснулся кристалла. Внизу изображения отдельной, тонкой светящейся шкалой отобразился магический фон.

Никаких аномалий. Никаких посторонних аур. Фон ровный, чистый. Небольшие колебания, вторили дыханию магического источника Академии.

Затем — тот самый момент.

Кашель.

Амулет ничего не фиксирует но по реакции курсантов и самого Булгакова все и так понятно.

На записи отчётливо видно: ни один из студентов не шевелится. Никто не наклоняется, не активирует плетение, не делает ни малейшего жеста. Магический фон остаётся стабильным.

Ректор, нахмурив брови, совершил манипуляции с кристаллом, пытаясь поймать источник голоса. Тщетно.

Маркер колебался, перескакивая от заднего ряда к потолку, от двери к центру аудитории, пытаясь уловить звук.

Дальше — запах.

И вот тут Булгаков нахмурился особенно сильно.

На записи видно, как один за другим студенты реагируют, но нигде — подчёркнуто нигде — не фиксируется выброс магии. Ни плетения, ни артефакта, ни алхимического следа. Амулет даже не смог классифицировать явление как иллюзию или воздействие стихии воздуха. Просто сам по себе в воздухе появился некий… газ.

Как будто… эффект был физическим, без магической причины.

Момент когда появляется «уборщица», запись становится ещё страннее.

Амулет её не видит. Абсолютная пустота. Ни жизненной силы, ни магического следа, ни даже отражения фона, как бывает у марионеток или призраков. Ректор несколько раз пытался перестроить режим наблюдения, всё пусто.

Булгаков просто разговаривает с пустым местом. Взгляды всей аудитории прикованы к пустому месту. Булгаков срывается с места, бежит к двери, распахивает её. Следующий кадр — пустой коридор. Амулет не фиксирует ни остаточной магии, ни пространственного искажения. Даже пыли не поднимается.

Ректор молча отключил кристалл.

— Что это такое? — Булгаков сглотнул. — Я клянусь, она была там.

— Понятия не имею. — не менее удивлённо произнёс ректор. — Ты точно уверен…

— Уверен. — перебил его Булгаков. — Курсанты её тоже видели.

— Больше всего смахивает на какую-то аномалию… но… Мы же не за границей стабильных земель. — покачал головой Ослябя.

Ректор подошёл к шкафу, вытащил бутылку выдержанной медовухи. Молча разлил по массивным кружкам. Одну взял себе, другую придвинул Булгакову.

Тот не глядя взял стакан, выпил залпом, не моргнув глазом.

Опрокинув ещё две кружки для пущей уверенности, он вернулся в свою комнату в академическом общежитии. Обычно он уезжал домой, но сегодня — нет. Во-первых, выпил, садится за руль нельзя. Конечно вряд ли кто-то остановит, но всё же без нужды Егор Михайлович предпочитал закон не нарушать. Ну а во-вторых, после такого тяжёлого дня никуда ехать не хотелось. Он желал только завалиться в постель и что бы завтра всё произошедшее в аудитории оказалось страшным сном.

Он вошёл в свою комнату.

Комната Булгакова была именно такой, какой и должна быть у уверенного в себе, молодого, наверное самого молодого за последние десять лет, Магистра, и преподавателя Академии. Просторной, строгой, безупречно чистой. Тяжёлая дубовая мебель, кровать с высоким изголовьем, застеленная тёмным покрывалом без единой складки. Книжные шкафы, битком набитые фолиантами и свитками. Ни пылинки. У окна — массивный письменный стол, на нём идеальный порядок: стопки бумаг, письменные принадлежности, всё лежит под прямым углом.

Он прошёл в душ, смыл с себя липкую усталость и раздражение, переоделся в простую футболку и шорты. На ходу вытянул с полки том «Перспектив развития высших плетений» и плюхнулся на кровать.

Спустя мгновение, краем глаза заметил лежащий на столе свиток.

Отбросив книгу в сторону, вскочил на ноги. Подобрался. Булгаков готов был поспорить что ещё