сделала она это топорно, оспоримо. Эти земли внезапно оказались нужны всем – Евгению, его дяде, все еще нужны матери, я подозревала, что некоторые планы строит и моя сестра, но я ее совершенно не знала.

Я не ошиблась насчет Софьи, разве что в цифрах: она давала в долг под триста процентов, земля Лукищева переходила в ее нежные цепкие ручки, и сам он если и догадывался об этом, то позволял этому случиться, потому что других вариантов не имел все равно.

Управляющий Лукищева уехал с деньгами и моим невнятным обещанием подумать над его предложением, и я так поняла – от Любови он ничего другого не ждал, потому что с ее невеликим умом ей нужна была уйма времени сообразить, что от нее хотят.

– Что если я обращусь в суд и потребую свою долю? – спросила я Софью за ужином. Мне было нехорошо, тянуло живот, но я привычно надеялась, что спазмы скоро пройдут. – И Евгений, и этот Ипполит через своего управляющего склоняют меня к передаче доли сестре.

– Потому что они оба хотят на ней жениться…

Софья бросила свой роман, потеряв к нему всяческий интерес, все ее мысли теперь занимала опера, и дворня вместе со мной со страхом ожидала грядущей ночи.

– Что до суда, то, конечно, вы имеете на это полное право, но, Любушка, это же ни к чему не приведет, – Софья пожала плечами, вид у нее был возвышенный, не от мира сего, глаза романтично блестели, а речи она вела как заправский поверенный. – Доля будет признана вашей, но останется в залоге у банка. Если вы захотите ей распорядиться, вам придется выкупить ее, поскольку ваша матушка это сделать никак не в состоянии, даже если ее и обяжут, у нее нет ни гроша… Не вижу, чем мог бы вам помочь суд, вы только все усложните. Послушайте лучше, вы же слышали Альбадини? Как полагаете, партию Розы стоит написать для нее или для Ормо? «La mia passione per te mi distruggera…»

Тихонько закрылась дверь – Мартын предпочел смыться, пока княгиня не вошла во вкус, я же была вынуждена сидеть с льстивой улыбкой и восхищаться банальной любовной драмой.

Кукушкин, тот самый дважды облившийся чаем управляющий поместьем Лукищева, меня пугал. Этот натертый воском господинчик имел свой трефовый интерес, рекомендовал мне поступить с имением и матерью, как выгодно ему – точнее, его хозяину, он был свидетелем нашей с матерью стычки, и ему ничего не стоило при любых разбирательствах занять ту или иную сторону, но я так или иначе ни в чем не могла ему доверять. Даже если бы Софья дала мне слово, что мои дети вырастут в ее доме как ее наследники, я не могла позволить себе вернуться под родную крышу. С матери сталось бы спровоцировать еще больший конфликт, и кто знает, чем бы он кончился. Речь шла о психическом и физическом здоровье моей дочери – моих детей, и детьми я не готова была рисковать…

Не готова. Гори это чертово имение синим пламенем. Никогда.

– «Oh mio misero cuore…» Нет, все-таки Альбадини. Любушка, вы ничего не едите, в вашем положении так нельзя.

Я поднялась, отметив, что боль слабее, когда я стою, и попросила дозволения прогуляться. Софья скривилась, отставила тарелку с прекраснейшей перепелкой – впрочем, бедные птички сегодня и мне не лезли в рот, – и со вздохом отпустила меня. С моим состоянием она считалась – тем более что живот резко стал заметен, и ни у кого не осталось сомнений, что я беременна – и поскучнела, прикидывая, кто заменит меня сегодня возле рояля.

Деревня вечером замирала, лишь молодежь гуляла за околицей. Разряженные девушки и парни ходили чинными парами, часто под ручки, хихикали и обсуждали что-то свое. Старшее поколение укладывалось рано, дворня Софьи старалась лечь, едва управившись с делами, чтобы случайно не попасться под вдохновение княгини. Лучше всех было Ефимии, получившей почетную должность няньки Аннушки, и, пожалуй, что мне, но не тогда, когда боль меня донимала.

Я пыталась отвлечься, размышляя, как уговорить Софью сделать школу, садик и ясли. Проблема была в том, что я видела в них необходимость, а Софья могла усмотреть блажь, и обвинять ее в жестокосердии было несправедливо. То, что шокировало меня, для нее было обыденностью, привычным и вполне нормальным ходом вещей, а если вдруг случалось что-то скверное – бог дал, бог взял, говорили в моем мире в прежние времена, и здесь, я не сомневалась, есть похожая поговорка.

Крестьяне не заморачивались. В избах привязывали детей, уже начавших ходить, веревкой к ножке стола, чтобы они куда-нибудь не удрали, а младенцев забирали в поля, где привязывали к деревьям или оставляли люльки, прикрытые тканью, в тени. Если в семье был старший ребенок лет хотя бы четырех, присмотр за малышом скидывали на него, и мне не хотелось ни думать, ни узнавать, чем подобное заканчивалось. По княжескому двору с беспрестанным визгом носились босоногие голодные малыши, гоняли кур, отбирали у них еду – и вовсе не потому, что родителям было нечем кормить их, – периодически кто-то из баб с воплем выгонял малышню из сарая со свиньями или из конюшни.

За Анной бдительно присматривали, но Ефимия пожимала плечами, когда я указывала, что дети возятся прямо в стойле под брюхом крайне недовольного этим коня и укладывают младенца спать в лошадиную кормушку. «Да что вам, барыня, – недоумевала она, – чай, не барышня же в сене лежит, пускай играют. А за барышней я слежу, вот глаз не спускаю».

Я собиралась это изменить, но все еще раздумывала, как подступиться к Софье, которая, скорее всего, придет в такое же замешательство, как и Ефимия.

– Барышня! Барышня! – услышала я быстрый шепот и обернулась. За невысокой плетеной оградкой стоял дед Семен с неизменной своей колотушкой и махал мне рукой. Для Семена я была и барышней, и прислугой одновременно, и он со мной не церемонился, но дистанцию держал. – Барышня, там к тебе человек какой-то пришел.

Я научилась разбираться в оттенках: мужик, баба, девка, человек, господин, барин, барыня – все это были разные люди, разных сословий и разного материального положения. Про обоих Лукищевых сказали бы «барин», сомнений нет, пузатый Кукушкин был «господином», а человек – это вольный, но кто?

– Иди за околицу, барышня! – дед Семен махнул рукой в сторону дома старухи Феклы, и я решила, что схожу, ничего страшного, Фекла не спит и поднимет крик, ко мне она питала слабость, я полагала – из-за Аннушки. –