– Тьфу, – сказала Фекла, глядя Евгению в прямую тощую спину. – Вот Лесобоженька уберег по моим мольбам от таких бар. Ходит сюда и ходит, хоть бы шею себе по тьме свернул. На княгинюшку нашу молиться надо!

Софья, как оказалось, видела Евгения и нас с Анной в окно. Она сидела за мольбертом, что было верным знаком – рисовала она обычно в неплохом расположении духа.

– Что ему было нужно от вас, Любушка? – поинтересовалась она как бы ненароком, но взгляд стал цепким, хищным, я даже поежилась.

– Хотел, чтобы я отдала свою долю сестре, – ответила я, садясь рядом и заглядывая в начатый натюрморт. Софья любила, когда за работой ее развлекают, ей не мешала болтовня, но иногда, и я так и не научилась предсказывать когда именно, она бесилась и требовала уйти. – Оказывается, он хочет жениться на Надежде.

– Ох, – Софья нахмурилась, сосредоточенно облизала кисточку и, окунув ее в краску, начала выводить линию на холсте. – Ваша матушка, помнится, принимала как жениха его дядю. Надежда Платоновна собой недурна, я бы искала ей партию получше, несмотря на печальное состояние имения и семьи. Ипполит Матвеевич был когда-то предводителем дворянства, но справедливо был изгнан, он неумерен, как сапожник, впрочем, вы о его предводительстве должны знать лучше меня… что же смешного?

Я прикусила губу, благо что рана давно зажила. Попрекать себя за неумение сдерживаться мне приходится чаще, чем того бы хотелось, но не рассказывать же Софье, почему я разулыбалась, как скверный клоун, она не поверит, а если поверит – еще хуже, я не горю желанием выяснять, как сильно тут развита психиатрия.

– Вспомнила, что о нем говорит дворня, – кстати сказала я, рассчитывая, что Софья прояснит мне странности, которые передала Аннушка. – Что он кормит с руки Лесобога.

– Это они о медведе, – Софья поморщилась, повторила манипуляции с кистью и линией. – Но согласитесь… кого иного медведь бы давно задрал. Говорят, и не знаю, насколько можно этому верить, что Лукищев приносит медведю жертвы. Может быть, в этих слухах есть зерно истины. Мне он не нравится, я не хочу проверять, правда ли то, что о нем болтают. Подайте мне чистый стакан, будьте любезны.

До конца дня я беспрестанно хлопотала. Я проверила, как разобрали и вычистили комнаты – две хорошо, еще две – паршиво, пыль, паутина и разводы на окнах, я осерчала и отправила девок все переделывать. Часть белья выстирали, и я точно так же устроила тщательную ревизию, прошла по заднему двору, где развесили белье, и следом за мной шла хмурая Матрена с огромной корзиной: если я считала, что постирано плохо, она снимала белье с веревки и кидала в корзину. Девки и бабы тревожно шушукались, сознавая, что схалтурить не удалось и новый день начнется все с той же работы.

Ужинала я поздно, когда Аннушка уже уснула и Ефимия все пела ей колыбельную, ожидая, пока я уйду к барыне и можно будет полакомиться леденцами и фруктами, которыми Софья щедро баловала мою дочь. Анна ела немного, и я не настаивала, как и не была против того, что лакомства таскает Ефимия что для себя, что для внучат.

Софья, с моим появлением получившая больше времени на излюбленные занятия – рисование и литературу, сидела в малой столовой с альбомом для стихов. В отличие от большинства поэтов, она не спешила делиться со мной результатами, и так как я стихи не любила, тем более дрянные, то была искренне рада подобной скромности.

– Я почти закончила натюрморт, – рассеянно сообщила Софья. – Завтра подсохнет, и можно будет повесить его в гостиной, проследите, Любонька.

Я кивнула. По меланхолическому настроению моей душевной хозяйки я догадалась, что остаток ночи она проведет за музицированием, и надеялась, что это будет фортепиано, на котором Софья играла неплохо, а не скрипка. Струнные ей не давались, и если арфа была хотя бы тихой, то от скрипки в ночи выли, кажется, даже волки в дальнем лесу.

Принесли ужин, я начала было отчитываться о сегодняшней работе, но Софья замотала головой, умоляя меня избавить ее от унылых будней. Я вгрызлась в печеный утиный бочок, Софья махнула рукой, отпуская слугу, и в этот момент с улицы донеслись конское ржание и голоса.

– О нет, – простонала Софья, по-бабьи швыряя на стол нож и вилку. – Я так и знала, что Лукищев-младший таскался сюда неспроста. Пожаловал Ипполит Матвеевич – Любушка, выйдите к нему и скажите, что мне нездоровится и я не приму.

– А что он от вас хочет?

– Денег, конечно, – захныкала Софья. – Похоже, у него подошел срок выплаты заклада. В прошлый раз мы подписали бумагу, что я даю ему в долг, но могу требовать как деньгами, так и долей в имении… Мартын! Принеси шкатулку из кабинета! Нет, обе! – Она опять повернулась ко мне. – Там, кажется, две с половиной тысячи, дадите ему и пусть напишет расписку, найдете в шкатулке, там похожие есть… Мартын, что тебе?

Она раздраженно уставилась на Мартына, который не успел уйти, как вернулся, и в руках у него не было ничего.

– Там, ваше сиятельство, урядник приехал, – негромко доложил он. – Прикажете пропустить?

Софья кивнула, я почувствовала противный холодок. У моего мужа были долги, и прежняя я о них никому не сказала, а значит, и Настя и остальные помочь мне никакой информацией не могли. Софья досадливо морщилась, но ничего не опасалась, и я позавидовала ей. Как мало нужно иногда, чтобы тебя возненавидели на очень и очень короткий миг: просто не дергаться из-за визита представителя власти.

– Ночи доброй, ваше сиятельство, – урядник поклонился, был он уже немолод, спокоен и нетороплив. – И вам доброй ночи, Любовь Платоновна.

Я пробормотала что-то в ответ.

– Я за вами приехал, Любовь Платоновна, – урядник сделал ко мне шаг вразвалочку, я не пошевелилась. Какие за мной грехи? Черт знает, но, видимо, придется провести эту ночь в каталажке. – Ваше сиятельство, не обессудьте, – он понизил голос, не глядя Софье в глаза, но и на меня не смотрел. – На барышню Веригину жалобу в совестной суд подали: к родителям непочтительность проявила. Оставить так не могу, за то, сами понимаете, несколько месяцев тюрьмы, так собирайтесь, Любовь Платоновна.

Глава двенадцатая

Старая стерва! Но наивно было предполагать, что мать оставит мой поступок без ответа. Более того – винить я могу только себя, я расслабилась, окунулась в беззаботную пейзанскую жизнь, посвятила себя хозяйству и дочери.

Еще, вероятно, я