– Я тут при чем? – вырвалось у меня что-то из моей прошлой жизни. Евгений не повел даже ухом.

– Я ведь хочу жениться на вашей сестре. Идем же, Любовь Платоновна! – он дернул лошадь, она покорно пошла, зачем-то прислушиваясь к разговору. – Вы, конечно, вернулись напрасно, я имею в виду, что… ваш поступок, ваше бегство и брак осуждают. Но вы можете искупить свою вину.

Все чудесатее и чудесатее. А главное – очень бесхитростно.

– Все против моей женитьбы, буквально все. Мой дядя – из-за вас. Матушка моей возлюбленной – из-за моего дяди. Из-за нашей, прямо будем говорить, нищеты, и я как будущий возможный отец дочерей ее понимаю, для своего дитя хочется самого лучшего, а я могу предложить имение, которое не приносит совсем никакого дохода, к тому же еще и перезаложено, вот, пожалуй, и все.

Даже лошадь закатила глаза от такой непосредственности, а Евгений не думал подбираться к сути вопроса. Я была с лошадью солидарна и полагала, что крестьяне, обозвавшие Евгения свистуном и оглоедом, зрили в корень и добавить к этой характеристике нечего. Еще я думала, что агрономы Софьи не приказали гнать этого трепача прочь потому, что из его болтовни ни слова не понимают.

Подбежала Аннушка, дернула меня за юбку и просительно заглянула мне в глаза.

– Что такое, счастье мое? – я, мгновенно забыв о Евгении, присела рядом с дочерью, и она протянула мне яркий красный цветок с желтой каймой по краям листьев.

– Я хочу в прическу! – выпалила Аннушка, и я, смеясь, стала прилаживать цветок в ее косы, уложенные вокруг головы. Поначалу волосы дочери были распущены, но я сразу начала ее заплетать, Анне нравилось, потому что так ходили ее новые знакомые, крестьянские девочки, а дети любят копировать подруг, им плевать на любые сословные предрассудки. О прическах дворянок начинали заботиться ближе к семи-десяти годам и сразу воротили какие-то вавилоны, и, вспоминая виденные когда-то картины, я подозревала, что волосам на пользу эти вавилоны не пойдут.

Есть свои плюсы в жизни в деревне, Софья тысячекратно права.

– Любовь Платоновна?.. – услышала я сдавленный хрип над ухом и недовольно дернула плечом – что бы Евгению ни было нужно, он подождет со своими требами. – Вы… но так ходят…

Аннушка кокетливо поправила цветок и посмотрела на него с видом триумфатора.

– Я Кармелита! – и она изобразила что-то похожее на цыганский танец. – Мама, помнишь, папенька приглашал хор?

Я кивнула. Папенька, без всяких сомнений, одним хором не ограничился, если в конце концов уселся на нары. Если бы он не тратился или хотя бы воровал, зная меру, то, может быть, никто бы не взял его за горло, и жили бы мы как прежде – муж, я и дочь.

Я выпрямилась, Евгений был близок к обмороку, лошадь и та окаменела.

– Гитанский хор? – зачем-то уточнил Евгений, я не стала отвечать, потому что черт знает, так это или нет, еще кивну невпопад или ляпну глупость. – Вы позволяете дочери ходить как гитанка?

– Она ребенок, – хмыкнула я и подмигнула лошади – знай наших. – Пусть играет во что угодно.

– Она перебивает взрослых.

– Ну и что? Вы считаете, что ваши проблемы она должна ставить выше своих, даже если это просто прическа? Вы говорили о ваших трудностях, вот теперь я готова снова о них послушать, но если вы перестанете воду лить.

Лошадь дерзким «и-иго-о» меня поддержала. Мы опять пошли по направлению к усадьбе, и Евгений молчал минут пять, собирался, видимо, с духом. Я бросала на него косые взгляды и полагала, что он решает, как на меня надавить.

– У вашей дочери прическа, как у крестьянки, – наконец признал Евгений, и я открыла рот, чтобы довольно грубо сообщить ему, насколько ценно его мнение, и предложить несколько вариантов на выбор, что он может с ним сделать. – Но это неважно. Любовь Платоновна, Платон Сергеевич не оставил завещания и имение принадлежит вам и Надежде Платоновне в равной мере. Вы… запятнали себя, и лучшее, что вы можете сделать ради сестры, это отказаться от вашей доли в ее пользу.

В своей жизни я слышала и плохие новости, и хорошие, и те, с какими сложнее всего сохранить лицо. Я не сбилась с шага, не дрогнул ни один мускул, я лишь азартно на секунду сжала руки в кулаки. Евгений этого не видел.

Он жил здесь чуть больше года, он только что сказал об этом сам, и я не торопилась вставать на дыбы и признавать за собой право на половину имения. Евгений мог ошибаться, причем легко, ему могли наплести все что угодно, он мог, в конце концов, мне врать.

– Что толку? – как можно более равнодушно заметила я. – Имение заложено, тех денег, что матушка получила за изъятие земель в казну, едва хватило, чтобы уплатить проценты.

– Имение заложено задешево, – горячо заговорил Евгений, лошадь поддакнула. Ей-то откуда знать? – Если мы продадим половину, сможем выкупить половину для Надежды Платоновны. – «Мы» – да парень не промах, на ходу подметки режет. – Мария Георгиевна называла ровно такую сумму в качестве отступного за руку дочери.

Она называла, вероятно, сумму в два раза больше, то есть полную стоимость заклада, но я не стала спорить, ни к чему. Не столь важна для меня сейчас договоренность с банком, как то, что у меня может быть право на отцовское наследство. Жаль, что выяснить это я пока никак не могу.

– Спасите нас, Любовь Платоновна, – Евгений прижал руку к груди, прикрыл глаза, лошадь вздохнула, мерзавка, предательница, усыпляла мою бдительность. – Ведь это так просто – сделать нас счастливыми.

Я мечтала в этот момент наступить на что-то острое, удариться мизинцем о камень или хотя бы прижать осу – все что угодно, лишь бы на глаза навернулись слезы. Но я из себя выдавила кривенькую ухмылку, изображающую сострадание. По тому, как перекосился Евгений, стало понятно – актриса из меня так себе.

– Вы предлагаете благородное решение, – изрекла я трагически. Настолько благородное, что принять его может только клинический идиот. – Я попрошу у вас отсрочку, мне нужно подумать. Нет-нет, не провожайте нас, господин Тинно сейчас в поле, вам туда, а господин ван Йик – в оранжерее.

Я взяла Анну за руку и быстро пошла через декоративный мостик к усадьбе. Евгений сунулся было за нами, но очень кстати мимо прошаркала Фекла со снопом остро пахнущей травы и обреченно висящей головой вниз курицей, и Евгений отстал. Аннушка получила от