всегда успею. – Просто разложить платья и пропарить. Не веником, а паром! Чтобы намокло. Потом развесим на плечики, которые Фома сделает. Платья очистятся и разгладятся. Плечики и шкафы расставим, как я скажу. И будут у ее сиятельства гардеробные комнаты.

Матрена сочла, возможно, что я умом тронулась, но приказания исполняла и добросовестно гоняла прочих баб. Четыре дня я была занята гардеробными Софьи, и все четыре дня буквально била себя по щекам, чтобы не высовываться на улицу и не высматривать очередного гонца со скверной для меня вестью. Но урядник не появлялся, а Евгений хоть и заезжал, то пропадал в полях с агрономами. Вернее было сказать, он гонялся за агрономами – как я и предполагала, точки соприкосновения они не находили, а крестьянский парень, по странному стечению обстоятельств знавший кое-как язык, успевал удрать прежде, чем Евгений мог до него докричаться.

После ужина к концу четвертого дня я таинственно поманила Софью на хозяйственную половину, и она, заинтригованная, пошла. Девки перешептывались, сияющий Фома стоял, подперев стену, но Софья плотника даже и не заметила.

– Прошу, ваше сиятельство, – присев в «придворном», как я его представляла, книксене, пригласила я, открывая дверь, и Софья, сделав шаг, обомлела.

– Ох, – выдавила она, рассматривая результаты нашего труда.

Было от чего потерять дар речи! Я, отдавая себе отчет, что сделать все нужно быстро, качественно и эргономично, приказала Фоме соорудить в каждой комнате некое подобие лестниц, какие в моем времени можно увидеть в любом школьном спортзале. Через перекладины мы аккуратно перекинули отпаренные платья – по сезонам, сейчас Софья стояла в «зимней» комнате, которой я гордилась больше всего. В этом мире с силами природы у людей существовала договоренность, но моль то ли не присутствовала на совещании, то ли решила, что ей на уговоры плевать – траченные платья я приказала повесить отдельно, чтобы после их отремонтировать, а нетронутое переложила ароматными травами. На полках красовались сапожки и туфельки, в корзинках, за которыми я посылала специально в Лукищево-Нижнее, были сложены шерстяные чулочки. Я продумала освещение, оформление и даже ширму, а пока Танюшка подбирала бы гардероб, Софья могла сесть в плетеное кресло-качалку.

Канарейку бы еще сюда, помечтала я, так ведь она от княжеских экзерсисов свихнется.

Софья прошла, провела рукой по платьям, заглянула в корзинки.

– Это у меня столько вещей? – удивленно спросила она у Танюшки.

– Помилуйте, ваше сиятельство! Барышня приказали сюда только зимнее сложить, и то какое моль не поела, а летнее и на весну в соседних комнатах.

Софья задумчиво потянула с перекладины синее платье, но не сняла до конца, и оно повисло, нарушая образцово ровный юбочный ряд.

– Я это носила, когда мне было четырнадцать лет, – проговорила она, смотря на меня с обидой, и надула губы. – Любушка, поглядите, соберите, что пойдет для вас и для Аннушки! Танюшке отдайте, что вам не сгодится, она матери снесет, та для Аннушки точь-в-точь перешьет. Ох… да пойдемте же! Ну пойдем, какая я глупая, вам же носить нечего, а вы мне ничего не сказали!

Весь вечер я перебирала платья, доставшиеся мне от моей хозяйки. Я знала, что Софья бесконечно богата, но, кажется, не осознавала насколько. Она ходила по своим сезонным гардеробным, изумляясь, щупая ткани, иногда снимая платья и прикладывая их то к себе, то ко мне, и вручала Танюшке все, что чем-то ее не устраивало. Цвет, покрой, давность пошива – мне же было на моду и цветотипы плевать. На светские рауты я не собираюсь, а дворне и коровам без разницы, носят в этом сезоне турнюр или нет и насколько глубокое декольте в почете.

И я, и дочь были обеспечены одеждой на несколько лет вперед. Досадовала я лишь тому, что размер обуви у нас с Софьей был разный, но это я уже зажралась, напомнила я себе. Не так давно у меня были крестьянская рубаха и сарафан.

Одно летнее платье на меня село идеально – фасон его устарел, а мне на беременность пришелся как нельзя кстати. Я шла с ревизией по дому, хваля или ругая девок и гадая, в каком настроении проснется сегодня ее сиятельство. Мы привели в порядок комнату, из которой шел выход прямо во двор, она была просторная и светлая, и мне казалось, что эта комната эталонно подходит для детского садика.

Что-то вроде детского садика было необходимо, потому что каждый раз, когда я выходила забирать Аннушку, чуть не валилась в обморок от того, насколько крестьянские дети предоставлены сами себе. За Анной хотя бы смотрела Ефимия…

Мою дочь Софья определенно выделяла, любила и повозиться с ней, и вечно давала ей сласти, но Анна была дворянкой, пусть незаконнорожденной. Пойдет ли Софья на такой шаг, как элементарное образование крестьян? Даже после того, как я ей расскажу, насколько это может быть перспективно и полезно?

Я зашла, чтобы сменить букет в той самой зеленой приемной, в которой в моей безнадеге забрезжил просвет, и знакомый мне пузатый господин во фраке при виде меня облился чаем.

Черт же тебя сюда принес, злобно подумала я, с улыбкой вынимая из вазы букет. Вот тебе, как свидетелю нашей с матери ссоры, лучше было бы оказаться отсюда как можно дальше.

– Любовь Платоновна! – воскликнул он фальцетом, от которого у меня свело челюсти. – Любовь Платоновна, какая удача, это вы!

Он вскочил, потешно расставив коротенькие кривые ноги, и тот факт, что штаны у него и весь сюртук были мокрые, его не смутил и не остановил. Я понятия не имела, чего от него ждать, я даже не знала, кто он такой, и только связь между его визитами к Софье и моей матери нервировала до противной дрожи.

– Мне говорили, что вы остались неподалеку, Евгений Алексеевич говорил, но я решил, что он ошибся, он легкомысленный молодой человек, в голове ветер и прожекты, все какие-то прожекты! Любовь Платоновна, сядьте, я не могу вас отпустить вот так!

Он попытался преградить мне выход – я же бочком перемещалась к другой двери, и в руках у меня было оружие. Не бог весть какое, слегка подсохшее, но когда прижмет, сгодится хоть букет.

Господинчик фонтанировал эмоциями. Мне показалось странным, что он молча пережил мое появление в исподнем, а после – еще одно такое же появление, но уже с ребенком на руках. Но черт знает, что двигало им тогда и что сейчас.

– Я полагаю, Ипполит Матвеевич примет условия, которые я вам озвучу, Любовь Платоновна, – сухо и очень деловито заговорил господинчик, перекрыв