Софья сидела с поразительно прямой спиной, у нее без того была потрясающая осанка, но сейчас я, пытаясь трусливо удрать от внезапных проблем, уставилась на нее с мыслью «как ей это удается, черт побери». Мне было бы больно так держаться.

– Тимофей Карлович, – сухо заметила Софья, не подозревая о моих терзаниях, – объяснитесь.

– Ва… ваше сия… сиятельство! – урядник поклонился, заискивающе взглянул Софье в глаза. – Что объясняться, по подобному обвинению довольно слов родителей, а дальше суд разберет.

– Любовь Платоновна – моя экономка, – Софья прикрыла глаза, но ошибкой было считать, что вид у нее мечтательный. В первый день нашего с ней знакомства я убедилась, насколько она искушена в решении любых вопросов, мне стоило поучиться у нее. – Любовь Платоновна, о чем говорит господин Шольц?

Скорее всего, господин Шольц получил на лапу. Вряд ли много, так, для порядка, поэтому рвать жилы не станет. Я сомневалась, что мать рассказала ему все как есть и додумалась снять побои, но даже если сняла, если закон здесь таков, что достанет не так сказать и не так посмотреть на мать, и я арестантка – с моей стороны будет глупостью несусветной покорно идти в тюремную камеру.

– Не имею ни малейшего представления, ваше сиятельство, – как можно учтивей отозвалась я. – Мать выгнала меня из дома, едва я немного оправилась от болезни, я забрала дочь и как была пришла к вам.

Софья распахнула глаза, слегка наклонила голову, с наигранной доверчивой улыбкой обещая, что историю с мужиками и кражей яиц мы опустим.

– За что же Мария Георгиевна выгнала вас, Любовь Платоновна?

– За побег из дома шесть лет назад, за брак с двоеженцем, ваше сиятельство.

– Это невыносимо оскорбительно, – нахмурившись, проговорила Софья с издевкой, глядя на урядника, и тот, подумав, согласно кивнул. – Какая добродетель стерпит. И это все?

Может быть, когда-нибудь – когда все это кончится, но кончится ли все это когда-нибудь! – я расскажу тебе все как было. Но не сейчас, в любом случае не сейчас, зачем тебе после всего пережитого знать, что я не хуже твоего мужа могу вынуть из человека душу в прямом смысле этого слова, и не суть, что мотивы у нас с ним разные.

– Мария Георгиевна уверяли, что Любовь Платоновна ей угрожала, ваше сиятельство. И руку на нее подняла.

– Ха-ха-ха! – громко, совсем не аристократично рассмеялась Софья, но тут же оборвала смех и стала серьезной. – Любовь Платоновна явилась ко мне избитая, в крови, и не держалась на ногах от голода. Дочь Анну она вынуждена была оставить у моей знахарки Феклы, чтобы хоть ребенок в стогу не ночевал. Мария Георгиевна играет с огнем, но если она хочет, чтобы я вспомнила разбитое лицо Любови Платоновны, я вспомню. Подите вон!

Урядник на деревянных ногах вышел, беспрестанно кланяясь, мне на долю секунды стало его даже жаль – он исполнял свой долг как умел, не стрелять же в него за это. На физиономии Мартына никакого сочувствия к уряднику я не заметила, но давно догадывалась, что старик вытряс из Степки и деда Семена все подробности и сделал собственные выводы, причем по итогу занял мою сторону.

Мы остались одни, и Софья, помолчав, спросила:

– Вы вправду были с матерью непочтительны, Любушка?

Мы очень долго смотрели друг другу в глаза, мне показалось – целую вечность. Рождались и умирали звезды, цивилизации сменяли одна другую, и парочка черных дыр сделала свое темное дело.

Софья поднялась.

– Если жизнь меня чему-то и научила, – начала было она, но поморщилась и развивать тему дальше не стала, впрочем, я и без пояснений прекрасно ее поняла. Мы оказались в схожей ситуации – в полной зависимости от близких людей, и поступили в итоге с этими близкими схоже, а Софья была слишком умна, чтобы считать, что все матери и отцы такие же, как ее. Я допускала, что она и мужей всех не стрижет под одну гребенку. – Я стала пару недель назад писать роман… хочу почитать вам, идем же.

Не самый высокий процент за оказанный мне кредит доверия, хотя я с большей охотой отправилась бы спать. Писательница из Софьи была никудышная, сказывалось полное отсутствие жизненного опыта и уникальных впечатлений, но любовная линия получилась яркой, выразительной и для этой эпохи весьма смелой. Любовную линию полусонная я и отметила в третьем часу утра, когда мне понадобилось высказать свое мнение о романе.

Жизнь снова потекла своим чередом – однообразно и пасторально. Я вставала, умывалась, завтракала на скорую руку и приводила имение в порядок. Комната за комнатой, и количество помещений, не занятых ничем полезным, отчего-то выводило меня из себя. Я и в прошлой жизни не понимала, кой черт иметь особняк из двадцати комнат, если живут в нем только ты сам, сторож и горничная, у тебя не бывает гостей и даже по делу никто никогда не заезжает.

Дворня предпочитала жить в хозяйственном флигеле – исключение составляли горничная Танюшка, Мартын и Ефимия. Я походила, посмотрела на то, что у меня получается, сунулась с предложениями к Софье, но она оказалась занята портретами своих персонажей и замахала на меня кистью, разбрызгивая краску по комнате – я тоже махнула рукой, решив, что лучше просить прощения, чем дозволения.

У Софьи была такая прорва вещей, что мужики замучились собирать сундуки по всему дому. Я насчитала уже штук пятнадцать, а мужики все шли и шли, ставили сундуки и ставили, и я, прикинув, что среднее платье в этом веке стоило около тысячи рублей на старые деньги моего мира, и умножив эту тысячу на количество платьев в сундуках, а следом – на количество самих сундуков, приуныла. В один сундук влезало десять-пятнадцать тысяч, то есть платьев – по углам барского дома был раскидан немалый такой капитал. В двадцати трех сундуках скопилось без малого полмиллиона…

Мне стало грустно. Хотя бы часть этих денег! Но не мое, значит, не мое.

Из трех освободившихся комнат я приказала вынести всю мебель, пригласила плотника и объяснила ему, что я хочу. Танюшке и нескольким девкам я дала другое задание – разобрать все платья и шубы княгини и привести их в порядок.

– Да что вы, барышня, такое удумали? – ворчала Матрена. – Лежало оно все в сундуках и лежало бы себе, а вы это все в баню тащить изволите? Да кто же платья веником бьет?

– Не надо ничего бить вениками, – повторяла я в который раз. Терпение, нужно много терпения, рявкнуть на них я