Он сказал, едва разыскал тебя. Да вот, голодный он страсть, возьми ему хоть хлеба краюху.

Аркашка? По словам Насти, он вольный, стало быть, он «человек»; по словам Аннушки, он мой друг, а значит, мне важен, и я, быстро и горячо поблагодарив деда Семена, кинулась в дом. Никто не спросил, зачем мне хлеб, даже после сытного ужина вместе с барыней; поваренок, оттиравший котелки, с готовностью сунул мне и краюху, и крынку молока, и местную кровяную колбасу – меня от ее запаха замутило, и я выскочила на улицу, надеясь, что чаша сия минует на этот раз.

Уже завидев чью-то тень прямо за домом Феклы, я сбавила шаг. Может быть, это мой муж, его отпустили, и нужен ли он мне, но какие способы отвадить его у меня есть – никаких. Я прикинула на вес крынку – отчаянные времена требуют отчаянных мер, но вроде пока меня не припекло так, чтобы я решилась на лжемужеубийство.

– Любовь Платоновна! – негромко окликнула меня тень и поклонилась. Я подошла ближе, в свете набирающей силу луны вгляделась в его лицо – нет, точно не муж, никакой офицерской выправки, а это главное, по чему в эти времена можно отличить военного от цивильного человека. – Слава Хранящим нас! Живая, здоровая, и младенчика носите!

Он был очень молод, непосредственен, искренен, а еще чертовски хорош собой, и алые щеки Насти получили свое объяснение. Аркадий легко перемахнул через невысокую каменную кладку, поклонился еще раз и жадно уставился на еду, которую я тотчас ему вручила и встала так, чтобы ветер относил от меня запах проклятой колбасы.

– Где ты был? – спросила я. – Настя сказала, что ты пропал, и мужики тебя не видали.

– До барина ездил, Любовь Платоновна. Далеко, а что было делать, вы в беспамятстве лежали, а суд-то вот-вот… Каторжные работы ему, Любовь Платоновна, дать хотели, да жена его выплатила, что растрачено. Не все, но большую часть, теперь ему три года тюрьмы назначили за двоеженство, а прочие долги офицеры обещали погасить.

– А как же я?

Растерянный этот вопрос стоило задать не Аркашке, но он был единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлой жизнью.

Он дожевал кусок колбасы – я отвернулась и сглотнула, поднялся, приник к молоку и жадно пил, потом утер губы рукавом рубахи. Какое-то время он смотрел мне в глаза, затем потупился и виновато уставился в землю.

– Как мои дети, Аркадий? Как нам жить?

Аркашка поднял голову, свет луны отражался в его темных глазах – хорош, чертяка, Настю можно понять, – вздохнул и отвернулся. Что-то я спросила такое, на что ему очень сложно было ответить честно, а лгать мне он не хотел.

– Я, Любовь Платоновна… Я те деньги, что Всеволод Кондратьевич тогда за казенных лошадей получил и припрятал, хотел забрать, – признался он тихо. – Не успел, то ли сам барин сказал о них, то ли кто нашел. Пустой схрон, и браслета вашего нет. На какое-то время вам бы денег этих хватило, но теперь что уж. Уехать бы отсюда сразу, как вы узнали, что батюшки вашего нет в живых, тогда успели бы! – добавил он с укором, и я поняла, что в своих подозрениях не ошибалась.

Любовь рассчитывала на отца, на то, что он оттает и примет дочь вместе с внучкой, но всем уже заправляла мать, Люба решила рискнуть – а дальше я сама все прекрасно знала.

– Много денег там было? – спросила я и поморщилась от особо сильного спазма. Аркадий ничего не заметил, но вопросу удивился, вероятно, я прежняя знала об этих деньгах.

– Да тысячи две. Барыня, Агриппина Матвеевна, долг на сорок тысяч погасила, так господа офицеры сказали. Остальное я уж не стал выяснять, да и говорить с ней резону не было. Всеволод Кондратьевич в тюрьме, а Агриппине Матвеевне служить – так я человек вольный, имею выбор.

Он повернулся ко мне, я постаралась изгнать мученическое выражение с лица – черт знает, как Аркадий бы его истолковал. Спазмы становились все сильнее, мне показалось, что панталоны слегка подмокли.

– Барин спрашивал, будете ждать его? – осторожно, словно поднося спичку к газовому баллону, спросил Аркадий. – Три года, Любовь Платоновна, невеликий срок, быстро выйдет.

Но что-то он недоговаривал. Или считал, что я об этом чем-то осведомлена.

– Ты не все мне сказал, Аркадий, – проговорила я слишком напористо, и виной этому был новый спазм.

Аркашка помолчал, кивнул, полез за пазуху и вытащил кипу наспех расчерканных бумаг. Я не протянула руки – все равно в темноте я не могла разобрать ни слова, а бежать к Фекле просить лучину мне казалось мерой несколько крайней.

– Расписки, Любовь Платоновна. Все как одна, на пятьдесят восемь тысяч, как вы просили. Долю в имении вашем можно продать, как вы и говорили, я все расписки вам и привез.

Я, узнав, что отец умер, и сообразив, что теперь наследница, уже наобещала что-то кому-то за счет моей доли? Я была не в своем уме?

– Какие расписки? – прохрипела я и, не стерпев, зашипела от боли и скрючилась, прижав руку к животу. Мокрыми были уже не только панталоны, но и по ногам бежала теплая струйка.

Я теряю ребенка, это уже очевидно. Аркадий перепуганно кинулся ко мне, я выпрямилась и его отстранила, почти оттолкнула. Ничего не исправить, не в эту эпоху, и этого стоило ожидать.

– Так Всеволода Кондратьевича карточные долги, – бормотал перепуганный Аркашка, и был он бледен как полотно. – Сами, как про смерть батюшки вашего прознали, приказали их привезти, чтобы чин по чину все было, по-благородному.

Боль была такая, что в глазах стояли яркие круги. Я выхватила расписки у остолбеневшего Аркадия и, закусив губы до крови, рвала жесткую бумагу на мелкие куски. Вся моя прошлая жизнь, какой бы она ни была роскошной и сладкой, в этих расписках, будь они прокляты вместе с моим ненастоящим мужем. Мот, двоеженец и игрок, шах и мат, мои бывшие современницы, недовольные «танками», вечной занятостью на работе и ипотекой на двадцать лет.

Почти без сознания я указала Аркашке на дом Феклы.

– Приведи…

Глава четырнадцатая

Я помнила фиолетовый свет.

Будто включили фитолампу, но даже в полубреду я понимала, что никаких фитоламп здесь не может быть. От света становилось легче, я ловила его руками, как мне казалось, на самом же деле я не шевелилась наверняка, и надо мной склонялось чудовище.

Я оставалась на грани сознания. Не понимая, где я, кто со мной, что