и научу ее всему, но я не смогу научить весь этот мир тому, как быть мудрее и добрее.

Как будто мое время мироточило добротой. Люди все так же ненавидели, убивали, мучили ближнего своего, прикрываясь лицемерными масками.

– Настя? – К слову, о времени: когда умерла мать Насти и когда мой отец, и не было ли у моей матери повода ненавидеть дар Водобога? – А как умер мой отец?

И почему ты не сделала ничего, чтобы его спасти, если он был пусть строгий, но хороший барин? Барыня не позволила применять твой исключительный дар, или была другая на то причина?

– Не знаю, барышня, – Настя смотрела мне в глаза совершенно открыто, преувеличенно открыто, так, словно хотела меня в чем-то убедить, чтобы никогда больше я в ней не сомневалась. – Я над ними ночей не спала, хоть и батюшку потеряла, оплакивала, так то, барышня, не под плетьми, по сердцу. Барин уже и поправляться начали, уже делами ведали помаленечку, а потом вошли к ним барыня с утра и завопили… Умерли, стало быть. А я на холопской половине спала.

Очень интересно. Невероятно интересно, хотя как знать, какой был диагноз. Мой отец побывал зимой в ледяной воде, стало быть, пневмония и сотни осложнений после нее.

– А затем, барышня, я за Надежной Платоновной ходила. Барыня их так избили, все думали, уже они не переживут.

За что избила? Хотя нужна ли моей матери причина?

– За барином барышня Надежда Платоновна смотрели, барышня. А в ту ночь не выдержали, спать ушли.

Иди ты к черту со своей манерой угадывать мои мысли, окрысилась я, но про себя.

Я услышала легкие шаги, ахнула, дернулась, но с кровати вставать не отважилась. Дверь открылась, и с криком влетела и кинулась ко мне в объятия Аннушка. Я прижала к себе малышку, зарывшись лицом в мягкие волосики, но успела увидеть, как Настя вскочила, а Аркашка, перегородив собой поначалу дверной проход, шарахнулся было обратно на улицу, но врезался головой о низкую притолоку и взвыл.

– А, куда к барышне неодетой, мужик, лапотник! – закричала на него ставшая пунцовой – даже при недостатке света это было заметно – Настя, подхватила юбки и стремглав выбежала вон. Аркашка, даром что весь перекосился, ударился он все-таки неслабо, поднял голову, посмотрел ей вслед – тоже весь в красных пятнах.

Так-так-так… любовных страданий мне именно сейчас и не хватает, обескураженно подумала я и махнула Аркадию рукой – мол, останься, а за стеной раздались причитания старой Феклы и горькие девичьи рыдания.

Да боги местные, за что мне еще и это все?

Глава пятнадцатая

Я взвесила все риски, обдумала все за и против и приняла решение вернуться домой. Домом я называла усадьбу Софьи.

Про себя издевательски прихихикивая, но сохраняя серьезное лицо, я приказала Аркашке выйти и позвать женщин. Фекла вернулась с зареванной Настей, обезглавленной курицей и корзинкой с суточными цыплятами. Я переоделась, привела себя в порядок, Аннушка играла с цыплятами, которые дико пищали в своей корзинке, а Фекла, стряпая из курицы суп, рассказывала, как лечила меня – во всех подробностях: как открывала окна, зажигала свечи, пыталась «выманить младенчика» на погремушку и леденец…

Фекла громко ахнула, бросила поварешку на стол, полезла в закрома, вытащила пресловутый леденец и протянула Анне. Я побледнела и чуть не визжа запретила давать его дочери – сладкое детям нельзя, на что Анна надулась, а Фекла обиделась – «Лесобог вам судья, барышня, то же сахар, Настюшка его у самой княгинюшки выпросила!» – но, вздохнув, сунула леденец обратно в замызганный битый горшок. Наверное, для другой несчастной с угрозой преждевременных родов.

Пришел Аркашка, принес дров, не глядя на Настю, сел в уголке и внимательно вникал в тонкости повивального дела. Фекла печалилась, что не сработал ни один ее проверенный способ, и придется мне, хочешь не хочешь, и дальше носить.

– Упрямый младенчик, барышня! – припечатала Фекла, доставая из печи горшок с куриным супом. – А вот чего не сидится ему, раз на свет не идет?

Я зачерпнула обгрызанной ложкой ароматнейший, невозможный в мое время куриный суп, вспомнила, как Фекла раздвигала мне ноги и гремела трещоткой, живо и в деталях вообразила, что происходило с леденцом. Пока алая Настя, не менее алый Аркадий и сама степенность Фекла передавали друг другу еще одну погрызенную ложку и хлебали ей суп, я сидела с каменным лицом. Если бы я сделала хоть движение или сказала хоть одно слово, тяжко пришлось бы всем – истерический смех так и рвался наружу.

– А как, бабушка, ты младенцев выманиваешь, если сахара нет? – спросила я. Мне нужно было чем-то перебить встающие перед глазами картины.

– А коли нет сахару, так его и нет, барышня, на каждую-то бабу откель я сахару напасусь? То княгинюшка для тебя дала, так ты и не баба. Яблочко разве печеное в меду кто пришлет.

Господи, вот спасибо, что меня не начиняли, как гусыню, печеными яблоками! Я выдохнула, поняла, что нужно смириться, это всего лишь начало моего знакомства с местными суевериями. Откроется университет для женщин, разрешат разводы, назначат алименты на детей, полностью реформируют уголовное законодательство, повсеместно откроют фельдшерско-акушерские пункты, но деревенские повитухи будут упорно продолжать посыпать клиенток сахаром или затыкать их яблоками – в зависимости от того, какой метод лечения ударит бабке в голову.

Никого из сидящих за столом изуверские способы родовспоможения не ужасали. Настя видела, возможно, и не такое, Аркашка вряд ли до сегодняшнего дня представлял весь процесс кроме самого его начала, Аннушка была слишком мала и ее куда больше занимали пищащие под лавкой цыплята. Фекла, принявшая угрюмое молчание за преклонение перед ее искусством, продолжала раскрывать все новые и новые тайны мастерства, к моему величайшему облегчению, уже обезличенные.

После обеда я сбежала, тепло поблагодарив старуху – все же она приютила меня, отдала свою постель и заботилась, как умела. Аннушка слезно просила взять цыплят, отвлечь ее сумел только Аркадий, пообещав лошадок – я притворилась, что не слышала. После будет проще соврать.

Возле кургузенького домика Феклы бродили толстые куры и подбирали с земли всякое дерьмо.

– Барыня прислали, – гордо сообщила Фекла. По ее хитрому лицу было понятно, что она за такую щедрость не против меня продержать под своей крышей до самых родов.

В доме княгини ничего не изменилось, и даже дворня не отступила от моих указаний ни на шаг. За этим строго следил Мартын Лукич, и я искренне обняла старика за