лист бумаги, Софья рассеянно кивнула, даже не взглянув на Анну. Ладно, Софья сама виновата в своей невнимательности, потому что на обратной стороне был какой-то рисунок.

– Он упрямый, Иван Иванович, – с досадой объявила Софья, – но я ему ткани на вокзал дешевле предложу, если он даст вам место.

Когда-нибудь я научусь предсказывать ход мыслей этой удивительной женщины. Софья не переставала меня поражать, причем приятно, но сейчас я подумала, что однажды ложка дегтя испортит мед.

– Спасибо! – я легонько тряхнула ее руку, поднялась, чтобы ее обнять, и у меня потемнело в глазах от острой боли внизу живота. – Ох…

Комната полетела на космической скорости в небытие, свет превратился в одну пульсирующую точку в кромешной тьме. Так больно мне не было еще никогда – и так страшно.

– Мама!..

Глава шестнадцатая

Я почти без памяти вцепилась в руку Софьи, ей было больно наверняка, но я об этом, каюсь, не думала. Я тяжело дышала, справляясь с приступом и стараясь не закричать, чтобы не напугать Анну, Настя что-то мне говорила, но я не слышала, испуганное бледное лицо Софьи было как в тумане. Нет-нет-нет, только не снова угроза выкидыша, совершенно не подходящее время, хватит, хватит…

– Ты мне клялась, что все сделала! – разобрала я упреки Софьи. Она силилась подняться, но я скорчилась прямо перед ней, и все, что она могла, – в ответной поддержке пытаться свободной рукой схватить меня за запястье, а я не давалась. – Обещала, что больше Любушке ничего не грозит!

Настя обнимала меня за талию, руки держала на животе и успокаивала своим фиолетовым пламенем, стремилась оттащить и усадить, кто-то двигал стул мне под колени – по щегольским сапогам я узнала Аркадия, но сесть мне казалось абсолютным безумием. Я боялась, что пошевелюсь, и по ногам опять потечет кровь, но пока миновало.

Я глубоко дышала, и наконец пелена рассеялась, боль стала слабее, я расслабилась, Настя разжала руки, пламя погасло. В гостиной повисла мертвая тишина, лишь всхлипывала перепуганная Аннушка. Софья сориентировалась быстрее остальных, подошла к ней, взяла на руки и принялась ворковать. Несмотря на ровный, уверенный, ласковый голос, в сторону Насти она метала очень недобрые молнии.

– Прикажите коляску барышне заложить, ваше сиятельство, – потерянно прошептала Настя и затравленно, как, должно быть, смотрела прежде на мою мать, взглянула на Софью.

Они обменялись долгими и очень выразительными взглядами, которые мне не сказали ничего. Наверное, между ними уже была договоренность, и сейчас Софья давала понять, что время платить по счетам пришло.

Софья властно кивнула, и Аркашка выбежал из гостиной. Я была как каменная, и по моему исстрадавшемуся телу от низа живота все выше и выше крался мертвенный, пугающий, парализующий остатки воли холодок, и ноги становились непослушными, ватными.

Мне нужно принять решение здесь и сейчас. У Насти не вышло, что бы она ни задумывала, все усилия пошли прахом, я теряю ребенка – кто знает, кто ответит теперь, сколько раз у меня были выкидыши, как я вынашивала и рожала Анну. Но если бы кто мне и рассказал, эти бесценные сведения я могла лишь бесконечно прокручивать бессонными ночами в своей бедной голове, доводя себя до исступления. Медицина помочь мне бессильна, и магия, как оказалось, бессильна тоже.

Я могу держаться до последнего – и умереть, отдаться на волю провидения – и тоже умереть. Смерть не входила в мои планы, у меня дочь, так, значит, я должна оценить, в каком случае мои шансы умереть второй раз меньше.

Софья баюкала Анну, я старалась понять – была ли моя дочь свидетелем чего-то подобного или впервые смотрит на ставшую враз чужой и пугающей мать. Вбежала Ефимия, немыслимо для крепостной напустилась на княгиню за то, что ребенок видит, что ему не положено, и Софья не стала на нее огрызаться, устало опустилась в кресло. Ефимия увела Анну, умело отвлекая ее разговорами, вернулся Аркашка, и вдвоем с Настей, не смотря друг на друга, они подхватили меня и повели.

Будь что будет. Я не имею права приносить в жертву ребенку еще не рожденному уже рожденного мной ребенка. Не имею права оставлять Анну сиротой. Не знаю, как сложится, но если я должна прервать беременность, чтобы выжить…

Я пыталась от всего отрешиться, и это было нестерпимо. Каждый шаг, каждое движение напоминало, что я беременна, даже дворовая девка навстречу попалась с животом, но наконец Настя с Аркадием усадили меня в коляску. Легче мне не стало ни физически, ни морально, но осознание, что все скоро решится, слегка утешало.

– Я сама править буду, – негромко сказала Настя княжескому кучеру, и мужик не то чтобы охотно, но позволил. Впрочем, ему, как и мне, выбора никто не оставил.

Вместо того чтобы поедом себя есть, я задумалась о популярном словечке «обесценивание». Вот сейчас я ни в грош не ставлю возможные страдания мужика, если Настя опрокинет коляску и лошадь покалечится. Софья, быть может, прикажет кучера высечь. Значит ли это, что мои мучения перед предстоящим мне судьбоносным решением стоят намного больше, чем его исполосованная розгой спина?

Разумеется. Расскажите человеку с первой группой инвалидности, как сочувствовать жалобам на большой нос или редкие волосенки. Отдавая отчет, что между «жених перед самой свадьбой беременную в долгах бросил» и «фотограф в загс не явился» пропасть, я, как предприниматель, не могла не восхищаться умением людей продать другим людям чувство собственной важности.

Я заставила себя держаться за бортик коляски, а не класть руки на живот. Я приказывала себе не чувствовать, как шевелится малыш. Я кричала и мысленно хлестала себя по щекам – Анна, Анна, Анна, я должна думать только об Анне и ее будущем и не сметь торговаться. Меня словно резали наживо, и даже если мне предстояло подобное через четверть часа, больнее мне уже не могло быть.

Но Настя привезла меня не к доктору или более знающей повитухе, чем Фекла, а на берег реки. Я уже была в этом месте на празднике Водобога, и что-то начало складываться в моей ничего не понимающей голове.

– Идем, барышня, – Настя говорила тихо и невозможно торжественно. Возле украшенного «святилища» не было ни души, если не считать тревожно крякающих уток. Я взглянула на них, увидела целый выводок птенцов и не удержалась.

Почему, черт возьми, даже в таких мелочах меня режут по сердцу?

Обливаясь слезами, занимая себя бессмыслицей, чтобы только не просить прощения у моего обреченного малыша, – какая спокойная и чистая вода, рыбки плещутся, ива склонила