Софья хмурилась, кривила губы, поведением Насти она была недовольна, может, злилась, что ее власти недостаточно для строптивой девчонки, пока ли, вообще ли, как знать. Я поставила себя на ее место: я купила крепостную для спасения своей, предположим, подруги, а вредная девка сработала наполовину – я была бы в бешенстве, это так. От Насти Софья потребовала большой жертвы, но похоже, что для обеих это в порядке вещей. Для Софьи дар Насти – инструмент, которым та не воспользовалась в полной мере, для Насти слово Софьи – закон. Кто с чем в итоге остался, несущественно.

– О чем задумались, Любашенька?

Думаю, чего бы стоили жизнь и здоровье крепостного, если бы в вашем веке проводили трансплантации. О, бизнес на крови бы процветал, а ты обогатилась, княгинюшка.

– Спасибо, – просто ответила я. – И вам, и Насте.

Я сама не лучше Софьи. Все еще меня волнуют последствия для меня, а не для Насти, и знай я с самого начала, что она отныне моя крепостная, разве не потребовала бы любой ценой спасти моего сына? Рефлексии и самобичевание так приятны, когда ты жив, здоров, одет-обут, в тепле, и по щекам себя мысленно отлупить можно – ай-яй-яй, какой негодяй, воспользовался чужим положением, чтобы быть живым, здоровым, обутым, одетым…

Я вопросительно посмотрела на Софью, и она замотала головой, поняв все по-своему:

– Нет-нет, Любушка, не вздумайте говорить о деньгах! Невелика трата за девку, это мой вам подарок.

Сознавать, что я теперь тоже рабовладелица, неприятно, но отказаться – обидеть Софью, которая помогала мне от души и сделала все, что было в ее силах, так что мне остается еще пару раз отвесить себе воображаемые оплеухи и пристыдить себя, какая я мерзкая.

– О деньгах если поговорить, Любушка… – Софья сдула с лица упавшую прядь, потом убрала ее за ухо. – Узнать бы о ваших правах, о вашем наследстве, я вашу долю бы по хорошей цене выкупила. Погодите несколько дней, оправитесь, дам вам денег и коляску, поедете в Ленберг, и на постой денег дам, «Империал» там чудесная гостиница!

Этот чертов мир похож на мой прежний как две капли воды. Единственные, кто, кажется, не попытался с меня поиметь хоть шерсти клок, это куры.

– Я съезжу, пожалуй, Софья, вы правы.

Съезжу хотя бы затем, чтобы узнать – тебе за каким дьяволом сдалось мое наследство. Не исключаю, что тоже по широте души.

Я проведала Аннушку – она спокойно спала. Ефимия, сидевшая с прялкой возле кроватки, сообщила новости препаршивые – Анна вспомнила мои прежние мучения, хотя и не знала причины, да и сейчас, разумеется, не связывала мое состояние с беременностью. По малым летам моя дочь не предполагала, что я могу не выжить, а у Ефимии достало ума ее этим не пугать. Я же обошлась с этой информацией более чем цинично – сделала выводы: Любовь была беременна, может, не один раз после рождения Анны, и все ее попытки выносить второго ребенка окончились ничем. Софья, сама того не ведая, поступила мудро, велев Насте спасти мою жизнь.

Я отыскала Мартына Лукича, отдала ему дарственную на Настю, он заверил, что сделает все в лучшем виде. Я невзначай поинтересовалась, не вернулась ли Настя – нет, не видали ее, – и отправилась утолять свои печали в самый крайний покосившийся домик.

Фекла собиралась на капище, разоделась, что я ее не сразу узнала, и мой визит был ей некстати, но она терпеливо ответила на мучающие меня вопросы. Да, не секрет, что дары Хранящих редки, передаются от матери к дочери и с рождением первенца-сына пропадают, оттого ведьмы после рождения первой дочери мужей к себе не подпускают, а те гуляют, дело-то ясное. Редко, но случается, что мальчик от обычной матери получает дар, но то Лесобог или Горобог дают, на равнинах никто о таком никогда не слыхивал, а вот ежели в горы попасть, то живут, говорят, там двухсотлетние старики, чудеса творят дивные.

– Чудеса, – повторила я уже на грани отчаяния. – То есть навредить этим даром никому никогда нельзя? Убить?

– Да что говоришь, барышня! – в священном ужасе заголосила Фекла, замахав руками, и так как держала она за лапы будущее свое пожертвование, то и курами замахала тоже. – Окаянная! А что с тяжелых баб взять, весь ум в живот уходит, а то и не вернется потом. И что дар в тебе во вред тебе же, из головы выбрось, наслушалась в городе, поди, вольномыслия всякого, что они знают, те хлыщи? Ни один Хранящий против чистого сердца да доброй воли самой ведьмы дар другому, не им избранному, не отдаст. То что, по нашему людскому помыслу делается? То по помыслу Хранящих делается. Все, иди! – Она недовольно посмотрела на меня, потом на кур, которые трепыхались, но так, без особого огонька. – Иди, да и мне пора, а хочешь, со мной Лесобоженьке жертвы возложишь? Идем-идем!

Я с сожалением отказалась, Фекла пожала плечами и ушла, размахивая курами. Приодевшаяся старуха, воодушевленная предстоящим ритуалом, скинула лет двадцать, и я озадаченно смотрела ей вслед.

Я ей поверю, просто потому, что у меня в который раз нет другого выхода.

Настя появилась только на следующий день, к тому времени я уже успела пережить все случившееся не однажды, а после беседы с Феклой все, что произошло возле святилища Водобога, для меня больше загадкой не было. Настя выжимала свою косу аккурат перед тем, как от стыда закрыть лицо мокрыми руками, и всесильное божество наградило ее за самопожертвование.

Все вокруг сходили с ума, а я воплощала невозмутимость.

– Капли воды? – в который раз переспрашивала Софья и возбужденно бегала по своей «студии». – Вы это видели, Любушка, своими глазами?

– Как вас, Софья, – терпеливо твердила я, хотя больше всего мне хотелось пригвоздить ее к холсту кисточками, чтобы она перестала мельтешить. – Она закрыла лицо руками, а когда выпрямилась, шрамов пропал и след.

Я не сказала бы, что от чуда у реки я была в таком же восторге, как Софья и дворня, да и чужие крестьяне, до которых за пару часов дошел слух. Материалисту, каким была я, всегда хочется докопаться до сути, и невозможно принять, что магия – это магия, потому что слетает к известной бабушке мировоззрение, а это, черт возьми, неприятно. Но если бы я призналась, что с удовольствием поменялась бы с кем угодно местом в первом ряду на это зрелище и ничего не попросила взамен, меня бы не поняли. Я не сомневалась,