была хоть как уметь бряцать по клавишам, я могла сесть, выжать крайнюю левую педаль и озадачиться поисками рычага переключения коробки передач.

Я вспомнила, как училась водить машину, с какими мучениями, как я рыдала от боли каждый урок и в итоге, спустя два года, справилась, научилась, превозмогла, победила свое тело и сдала проклятый экзамен. Где же мне было легче, в моей прежней жизни или сейчас?

– Смотрите-ка, Любушка, что там такое? – Софья перестала играть, подошла к окну, и так как я сидела, не думая подниматься, поманила меня. – Любушка, да подите сюда!

В ее голосе слышалось нетерпение, смешанное с испугом, и я одолела лень и подошла. Оранжевое зарево вдалеке растекалось по темному небосклону.

– Ваше сиятельство, барыня! Барышня! Да вы видали? – вбежали, хотя им настрого было запрещено беспокоить княгиню по вечерам, Ефимия и Матрена. – Ваше сиятельство, да то Соколино горит! Ваше имение, Любовь Платоновна!

Глава восемнадцатая

Зрелища как они есть с веками утратили актуальность, их требовалось запечатлеть, выложить в сеть, собрать лайки и комментарии. Чужих эмоций стало такое количество, на любой вкус, что избалованный потребитель в них разборчиво рылся, не вставая с дивана и не прекращая жевать.

У крестьян Софьи не было самокатов, мобильников с камерами и интернета, никто не собирался им подавать мякотку прямо к столу. Но люди неисправимы, посмотреть на пожар хотелось каждому, и в десять минут из трехсот с лишним человек остались лишь старики, степенные бабы да несмышленые дети. Над деревней стоял рев мальчишек, которых мало того что не пустили с отцами и старшими братьями бдительные матери, так еще и навешали тумаков.

Мартын Лукич сориентировался быстрее прочих и приказал седлать лошадей. Софья, глядя на меня с раздраженным сочувствием, ехать отказалась наотрез, и мне почудилось – она больше недовольна, что пожар сбил ей весь творческий настрой, чем что он вообще случился. Я же с не меньшей досадой смотрела на стройного вороного коня.

– Велю коляску заложить, барышня, – пробормотал опростоволосившийся Мартын Лукич и вышел, вслед ему неслась беззлобная брань Ефимии:

– Ишь чего удумал, старый хрен, барышня на сносях, а он ей лошадь! Совсем, что ли, из ума выжил, пень косматый?

Ветер разносил колокольный звон, и я, заглушая тревогу, гадала – откуда он, ведь колокольня совершенно не похожа на те, которые существовали в моем мире. Колокола на ней были маленькие и звонкие и издавали нежный, мелодичный перезвон, а этот гремел как набат.

– Прикажете в рынду бить, ваше сиятельство? – Мартын обернулся, переминался теперь с ноги на ногу, мрачно взирая на княгиню. – А вам, Любовь Платоновна, коляска заложена. Макар свезет, ждет вас.

Я кивнула, взглянула на Софью – та стояла вполоборота, смотрела в окно, хмуря брови, и только рассеянно помотала головой в ответ Мартыну. Я вздохнула и вышла.

Макару стукнуло за пятьдесят, это был коренастый бородатый мужик, спокойный и обстоятельный, отличный плотник, – Фома, помогавший мне с гардеробной, приходился ему сыном. Ехали мы не спеша, хотя меня подмывало поторопить Макара, и всю дорогу он бурчал.

– Вот, барыня, горит, а пошто горит? Горит, значит, Огнебога прогневали. Зависть, алчность, гордыня – вот те грехи, за которые кара следует. А барин наш прежний, барыня, помяните мое слово, поплатится, ох поплатится! Боги нас хранящие терпеливы, время дают осознать да покаяться, а уж ежели раскаяния нет, так нет. Придет час, и барин ответит. Когда вот придет тот час, барыня?

Из рассказов дворни, которым я не полностью верила, я знала, что жену Макара Лукищев засек до смерти. Одни говорили, что якобы она украла что, другие – что она отказала барину в женском внимании, я сомневалась и в первом, и во втором. Жена Макара была птичницей, и вряд ли она нуждалась в куриных яйцах и тушках, как некогда я. И так же вряд ли Лукищев запал на уже немолодую бабу, когда кругом полно ярких девок. Страсть зла, кто бы спорил, но я считала, что Макар потерял жену, а Фома мать, просто потому что бедняжка подвернулась Лукищеву под горячую руку, без всяких на то причин.

Зачем я согласилась поехать в имение, я толком сказать не могла. Помочь я ничем не сумею. Да, в первую очередь я беспокоилась о людях, во вторую… о бумагах?

Завещание отца, если оно вообще было? Закладные? Внезапные деньги, которые тоже могли сгореть?

Макар сокрушался, что горит Соколино, а не Лукищево-Нижнее, и как-то я не могла его упрекать. Все остальным, включая Софью, моя поездка виделась логичной донельзя – в беде мой дом, пусть меня и выставили оттуда взашей.

Мы тащились настолько неторопливо, что я готовилась увидеть одни головешки. Макар трясся надо мной и лошадь стегать отказывался, но когда мы добрались, и по моим прикидкам на дорогу мы потратили не менее получаса, пожар не затих, напротив, разошелся.

Если бы у матери оставались крестьяне и избы были жилыми, все метались бы, таскали воду, пытались залить огонь, спасали вещи, но я застала стоящих истуканами двух мужиков – одноглазого смурного парня и седого как лунь старика, и нескольких воющих баб. Все они сшиблись в кучку и таращились на горящий господский дом. Крестьяне Софьи, а может, и Лукищева, и их отличить от моих можно было по более добротной одежде, с удовольствием скакали вокруг трех занявшихся изб и не столько тушили, сколько весело перебрехивались.

Погода стояла безветренная, от барского дома до ближайшей горящей избы было метров пятьдесят, а до прочих изб и того больше. Захиревший плодовый кустарник был изломан и вытоптан, пахло палеными тряпками, мужики громыхали полупустыми ведрами, хаотично плескали воду на огонь и по моему скромному мнению только раззадоривали его. Избы были заброшены, и я не понимала, к чему вообще нужда их тушить, если пламя не перекинется дальше.

Господский же дом был обречен, даже если бы я приехала раньше. Ни один чужой крестьянин не подчинился бы моим указаниям, здесь они были по доброте душевной и потому что быт заел, хотелось острых ощущений.

Я выбралась из коляски, подошла к дворне, убедилась, что Агапка цела и исправно воет вместе с остальными, тряхнула за руку кривого парня.

– Барышня! – растерянно сказал он, не отрывая взгляд от дома. – А барышню Надежду Платоновну да барыню не видал никто.

Мать и сестра вызывали у меня меньше всего переживаний.

– Люди все вышли? – хмурясь, спросила я. Задавать такой вопрос было глупо, но я в лицо знала лишь Агапку и Настю,