Да я обе руки дам на отсечение, что половина собравшихся баб торчит под окнами и ловит каждое слово, будто их собственная судьба тут решается. Впрочем, пускай, мне от их сплетен ни жарко ни холодно.

Сестра выпила воды, немного успокоилась, стыдливо начала икать. Я стояла у нее над душой, ожидая признаний, и желание вырвать кружку и настучать Надежде по голове было велико, ох, велико.

– Да если бы звал, Любушка, – выдавила она, смотря на опустевшее дно кружки. – Попрощался и был таков. А матушка обвинила, что я ему самое ценное отдала, вот он меня и бросил. Я ей – да как вы, маменька, обо мне могли так подумать, а она… а… а…

– Нет, стой, хватит реветь, сделанного не воротишь, – прошипела я, отобрала кружку и прикинула – подойдет для самообороны, хотя ей легко и голову проломить. – Хватит, хватит. Значит, мать тебя избила за то, что ты пошла по моим стопам. Ты не пошла, не реви только, но ей без разницы. Она редкая тварь, ей и так дерьмово, и так дерьмово. Как ты ни повернись, все равно будешь бита.

Я поражала свою сестру, и мне это нравилось.

– Ты стала такая, Любушка… – упрекнула она.

Какая есть, пожала я плечами, не вдаваясь в детали. Что-то у моей здешней матери есть общее с моей настоящей матерью – те же замашки, те же амбиции на пустом месте. Моя мать не била меня, но потому, что ее осудили бы, все-таки я была инвалидом, а «что люди скажут» мать учитывала всегда.

Ненависть мне была знакома без битья. Невысказанная, вперемешку с ненавистью и жалостью к самой себе. Не получилась дочь, как пирог, подгорела, и так хочется со всей силы шмякнуть его о пол, останавливает лишь то, что отмывать самой придется. Как там вещают инфоцыгане-психологи? Не держите эмоции, дайте им выход? Ну да, ну да, ведь продать людям индульгенцию на признание собственного бессилия проще, чем объяснить, что такое подлинная неудача.

У моей матери в этом мире дочери тоже не задались.

– Что теперь со мной будет, Любушка? – прошептала сестра, и ее всхлип потонул в гомоне с улицы. Я расслышала голос мужика – «барышни в избу Степанидки зашли», а затем распахнулась дверь, и я прикрыла собой зареванную сестру от настороженных взглядов Федьки и незнакомого мне дюжего парня.

– Барышня, барыня нашлась, – придушенно прохрипел Федька, пуча глаза. – Идем, барышня.

Я оглянулась на Надежду, она сжалась и замотала головой, даже вцепилась руками в скамью. «Барыня нашлась» – мать прибежала и воет на пепелище, а Наденька боится опять схлопотать по щам?

– Ничего, изб полно, без крыши не останетесь, – легкомысленно пообещала я сестре и вышла за мужиками. Как бы то ни было, но им обеим вековать в покинутой крестьянской избе.

Штиль рисовал фантастические картины – над черными руинами поднимались снопы мелких искр и гасли, будто гномы пускали фейерверк. От горячего воздуха трепыхались обгоревшие занавески в крайней комнате холопской половины, стена беззубо скалилась провалами окон, и мужики волокли баграми тлеющие бревна, поливали их водой и оттаскивали подальше.

Где шастала мать? Где угодно, если сестра бродила в окрестностях. Кто поджег барский дом – Наденька, мать или кто-то из наших крестьян? Сгоревший дом влияет на выплаты банку и залог? А избы?

Я провела рукой по груди, и бумаги приятно хрустнули, потом опустила ладонь на живот. Толенька и Аннушка, мои сокровища, ваша мама здесь все перекопает от и до, но вы будете жить в довольстве и любви. И если кто-то…

Я дошла до сгоревших изб. Бабы все так же наблюдали издалека, мужики были в первых рядах, в гуще событий, они облепили одну избу как мухи вонючую дрянь, показывали на что-то, переговаривались. Матери не было видно, я замедлила шаг и как могла глубже потянула воздух. Горелым мясом воняло бы так, что ни у кого не осталось сомнений.

– Сюда, барыня, – мрачно позвал дед Кирило, и наступила тишина такая, что я слышала треск догорающих бревен и собственные шаги.

Все как могли залили водой, я ступала в горячие лужи, и каждый шаг отдавался чавканьем, словно я шла по болоту.

– В подполе, барыня, – дед Кирило неотступно шлепал за мной и подсказывал с невиданным доселе почтением, и «барыня» – понятно почему. – Осторожно, барыня, пусть вас Фомка да Фимка под ручки поддержат, не ровен час, оступитесь.

Я делала столько предположений, одно оказалось в самую точку. Я стояла почти на краю зияющего проема, и света факелов хватало разглядеть нелепо лежащее тело.

Но я не собиралась спускаться, нет.

– Достаньте, – приказала я. – Вы двое.

– Да, может, жива еще! – услышала я и обернулась к деду Кириле:

– Зачем полезли в подпол?

– А как, барыня? – он услужливо кланялся, руки складывал, бороду потирал, но был доволен, даже счастлив. – Дом-то брошенный, а поди там много чего! Теперь-то горелый, ничейный!

Лет через пять, вряд ли раньше, до меня начнет доходить, какими извилистыми путями бродит логика что у господ, что у крестьян. Брошенный дом все еще значит «чужой», но дом уничтоженный – уже общий, и можно от души мародерствовать, вот зачем все собрались.

Любое действие, отличное от тех, что крестьяне выполняли каждый день, вызывало у них желание поучаствовать. Посмотрев, с каким рвением мужики кинулись вытаскивать из подпола тело матери, я ушла, вернулась к Макару, вещам и лошадкам. Голос невидимого Аркашки разносился в ночи – на правах вольного он с превеликим удовольствием командовал.

Я не эксперт-криминалист, улики уничтожены огнем и десятками ног. Я не судмедэксперт, мать умерла, но когда, как и что стало причиной смерти?

– Мне теперь хоронить ее, да, Макар? – жалобно ужаснулась я. Он принялся объяснять, я слушала краем уха, кивая и убедительно притворяясь, что вся внимание.

Я и не следователь, мне невдомек, как делаются верные выводы. Мои крестьяне не стали бы так топорно прятать тело, зная, что кто-нибудь полезет искать уцелевшую утварь, они подыскали бы другое место. Да хоть барский дом, где не один подпол.

Как мать выманили в избу? Как убили? Не то чтобы мне важно это знать. Кто выманил и кто убил?

Мужики вынесли на плечах что-то светлое и скульптурное. Тело уже начало коченеть и осталось в неестественной, скрюченной позе, мертвая барыня пугала баб – они с визгом разбежались.

В какой-то книге давным-давно я прочитала, что трупное окоченение наступает быстрее, если смерть вызвана травмой, а воздух сухой и жаркий.