Девки и бабы привыкли к моим придиркам, работа спорилась, результат меня радовал все больше; Наденька же, продрав глаза примерно в то же время, что и княгиня, весь день бездельничала. Если ей удавалось, она навязывалась на прогулку со мной и Софьей, что не радовало нашу гостеприимную хозяйку, а ближе к вечеру Надежда совершенно выводила Софью из себя: та собиралась заняться книгами, пьесами, музыкой или картинами, Надежда приходила и сидела безвылазно, приставая к Софье со светской беседой. Сестра чирикала про кавалеров и конные выезды, про платья и балы, вспоминала со слезами, какие роскошные наряды и меха сгорели по вине тупых баб и мужиков – я ухмылялась: если меха и не продали, то их давным-давно поела моль.

Софья сдерживалась лишь потому, что ей привили великолепные манеры, тратить время на пустую болтовню ей не нравилось абсолютно. Не желая терять собственное положение, я в присутствии Софьи со всей прямотой заявила сестре, что интерес к творчеству – одно, а навязчивость и стояние над душой – совсем другое, и нужно несколько умерить свой пыл.

– Полно, сестра, – завсхлипывала Наденька, надуваясь, и я поморщилась – что-то в ней есть от матери, такая же театральность, яблочко от яблоньки упало недалеко, – я только что осиротела! Смилуйся надо мной!

Может, с прежней Любовью это срабатывало, я же выволокла ее из комнаты, поймав невероятно благодарный взгляд Софьи.

Несмотря на то, что ни одно творение княгиня так и не закончила, а за новые принималась по три-четыре раза за неделю, я признавала за ней право в ее доме делать то, что она хочет, в максимально комфортной обстановке.

Наденька не ладила с прислугой, умоляла, чтобы я прислала наших крестьян, отказывалась присматривать за Анной, впрочем, Анна и сама не ставила тетку ни в грош. На следующий же день после пожара я попробовала дать Ефимии выходной и привела Аннушку к Наденьке, но дочь раскапризничалась, вырвала руку и начала требовать «бабушку». Я была в растерянности, пыталась утешить малышку, догадываясь, что пока я лежала в беспамятстве, Наденька успела чем-то ее довести. На мое счастье, Ефимия прибежала на детский плач, забрала Анну, и конфликт, кажется, был исчерпан.

Не до конца. Осторожно, боясь случайно разбередить едва поджившие раны, я расспрашивала дочь о тетке и бабке – Надежде и моей матери. Анна возмущенно пыхтела, смотрела на меня исподлобья, но так и не призналась, а возможно, все время, пока она была в нашем доме, она по-детски проницательно сторонилась обеих.

– Она злая, – запальчиво сказала Анна про Наденьку. – Она как нянька Пелагея, которую ты прогнала.

Я кивнула и для полноты картины нашла другого свидетеля.

– Пелагею разыскать? – поразился Аркашка. Он за эти дни растерял весь городской лоск, загорел и ничем больше не отличался от деревенского парня – разве что телосложение у него все еще оставалось более субтильным на фоне крепких, привыкших к постоянному физическому труду крестьян. – Вы же, Любовь Платоновна, ее выгнали со скандалом. Бабушка Ефимия отказалась за барышней смотреть?

Я озадаченно почесала висок. Аркашка ждал от меня ответ, я надеялась, что он сам даст мне ответы. Вот что это был за скандал?

– Думаю, пусть за сестрой присмотрит, – выдавила я. Вранье не выдерживало никакой критики. – После пожара она не в себе. В конце концов, Надежда Платоновна уже с собой грубости не потерпит.

– Да не так груба Пелагея была, Любовь Платоновна, – пожал плечами Аркадий, – как строга. Но барышню линейкой бить, чтобы сидела прямо, вы сами говорили, непозволительно.

Значит, моя сестрица недалеко ушла от матери в методах воспитания? Щека у меня задергалась, руки зачесались в прямом смысле слова.

– Скажи, Аркадий, когда я была больна, Надежда Платоновна Анну била?

– Врать не буду, Любовь Платоновна, одергивала резко, когда барышня шалила, – без запинки отозвался Аркашка. – Я один раз видел, как они ходили к реке. Надежда Платоновна все говорила, чтобы барышня себя чинно вела. А вы ее, Любовь Платоновна, разбаловали.

Я не слышала в его голосе осуждения действий сестры, больше было недоумения моими провалами в памяти. Расспросы я на время прекратила, пару дней понаблюдала за взаимодействием Аннушки и сестры и пришла к выводу, что дочь тетку не боится, но не желает с ней знаться. Сестру же откровенно бесило, что Анна льнет ладно ко мне, я все же мать, но и к Софье.

Я оставляла шипение Наденьки без внимания и все чаще и прилюдно стыдила ее за безделье. В итоге Надежда и ее баклуши надоели и Софье, и она неожиданно вспомнила, что я говорила про ясли и школу для крестьянских детей. Объявила она об этом за ужином, и лицо ее лучилось таким злорадством, что это, бесспорно, была месть.

– Завтра же прикажу освободить… сколько вам нужно было комнат, Любушка? – сладко пропела Софья, довольно косясь на побледневшую Наденьку. – Я обдумала ваши слова, вспомнила того рыбака… как его фамилия? С самого края империи шел в столицу, академию основал, имя свое и отечества во всех землях прославил. Вдруг и у меня такие же дарования отыщутся? Вот, Наденька, берите под свое крыло крестьянских малышей, учите, смотрите, кто на что способен. А что вы рябчика не кушаете?

Я готова была если не руку дать на отсечение, то хотя бы парочку заработанных честным трудом монет поставить на то, что у Наденьки этот рябчик встал поперек горла.

Настя тоже избегала бывшую барышню – я ее почти не видела в доме. В отличие от остальных баб, стирка ее доконать не успела, и она обычно уходила с корзиной ранним утром и возвращалась поздним вечером. Вскоре до меня дошло, что причина не в моей нагловатой сестрице и даже не в сплетнях об исцелении, что разнеслись по всем окрестным деревням.

– Отпустите меня, Любовь Платоновна, – попросил Аркадий. Я сидела после ужина на качелях, наслаждаясь теплой ночью и россыпью звезд и разговаривая с сынишкой. От Аркашки, который с огромным удовольствием осваивал плотницкое мастерство, и старик Макар с Фомой его хвалили, я не ждала такого внезапного решения.

– Думаешь, стал мастером? – с легкомысленным скептицизмом полюбопытствовала я. – До того тебе лет пять подмастерьем ходить надобно.

Аркашка покачал головой. Чуб его поник, в глазах стояла печаль, как у сказочного Ивана-царевича.

– Не могу я, Любовь Платоновна. Рвет она мне душу, – тихо промолвил он. – Я же, как ее увидел, пропал. С первого взгляда пропал. А она… она мне: что тебе девка кривая! Решила, что я ее испортить