земли, которые подходят для посадки конкретных культур, вы будете эти культуры выращивать и отдавать мне в реализацию. Я вам выплачу после половину стоимости.

Судя по вытянувшимся лицам крестьян, меня понесло не в ту степь, и меня ни черта не понимали. Антон это заметил.

– Барыня говорят, что ежели вы захотите какие земли, то берите, а я вам укажу, что на них можно сажать, а что нет, – перевел он, и хотя это было не совсем то, что я имела в виду, с задачей он справился. – А ежели вам земля под ливен приглянется, так сейте ливен, а что выросло, то барыне отдавайте, она продаст. Вам за то половина цены вернется.

Бабы с опаской переглядывались, старик Кирило и Федька стояли, опустив головы. Я обменялась непонимающим взглядом с Антоном – что им не так? Они не походили на обленившихся бездельников, чтобы их пугали мои условия.

– Что мы тебе, матушка-барыня, сделали-то? – плаксиво заверещала Маланька. – Куда гонишь нас на старости лет?

У них моментально барышня становится матушкой-барыней, никаких сожалений по прежней барыне, моей матери. Интересно, грустили ли они по отцу?

– Я не гоню, – возразила я сквозь зубы, недовольная тем, что мое реформаторство никого не устроило. – Вы можете прямо сейчас стать свободными, а можете…

– Я хочу, барыня! – вышел вперед Федька. – Я хочу. Как есть уйду. Картуз только возьму новый.

– И-эх, ты-то молодой, – слезливо завыла Маланька и затрясла головой. Я же, доказывая серьезность намерений, быстро отыскала бумагу на Федора, Петрова сына, и протянула ему.

Вряд ли Федька умел читать, но он подошел, забрал у меня вольную, внимательно ее рассмотрел, и все это время стояло гробовое молчание. Федька сложил бумагу, сунул за шиворот, поклонился мне, развернулся и отправился к избе. Жил он там, видимо, один, не то чтобы изба его хоть отдаленно напоминала хоромы, пробыл недолго, вышел с картузом в руке, вынул вольную, вложил в картуз и водрузил его на голову. После этого он еще раз поклонился мне, повернулся и пошел по дороге восвояси, не оглядываясь.

– А он в Лукищево пошел, – подслеповато щурясь, заметил дед Кирило. – Зазноба там у него ткачихой. Вольная. Теперь заберет ее и в город уедет. От оно как обернулось, бабоньки? Два года любились, он подневольный да она бессребреница. А ныне и обвенчаются, что жить во грехе.

Я до сих пор не знала, что в этом мире определяет грехи. Может, обычай или императорские указы, поскольку ни одна священная книга ни разу не попалась мне на глаза, как и молитвенники.

– А вы, бабы, чего стоите? Барыня добрые, огородов-то сколько осталось?

Бабы засуетились, дед Кирило воспрял. Я и так уже догадалась, что бесприглядные крестьяне самовольно захватили самые выгодные участки, но я в любом случае не собиралась заниматься сельским хозяйством сама. Я слишком мало об этом знала и все, что планировала, это договориться с Софьей о своеобразной аренде части ее крестьян на будущий год и отдать земли под присмотр профессиональных агрономов.

Кроме Федьки, уходить никто не захотел, вольная жизнь баб пугала, а деду Кириле было поздно уже что-то менять. Он и в крепости чувствовал себя превосходно, покрикивал на свое войско в юбках, козликом скакал промеж грядок, дергал господина Тинно за рукав и очень точно высчитывал, сколько земли сможет обработать каждая баба: кому-то досталось всего ничего, а кому-то целое поле.

Бабы не буянили. Никто из них не привык что-то решать.

– Как бы вам дурно не стало, барыня, – опекал меня Антон, пока мы возвращались. – Вон печет как, а вы в тяжести. Надо было вам в доме жару-то переждать. Меня же ее сиятельство со свету сживет и выпороть прикажет, ежели вы сомлеете.

– Да нет у меня больше дома, Антон, – вяло отмахивалась я. – И никогда не было. Ничего со мной не произойдет, не бойся.

Я полезла в мешочек, болтавшийся на поясе и заменявший кошелек, и выдала ему две золотые монетки.

– Благодарствую, барыня! – засиял Антон. – А ежели захотите, я не хуже господина Тинно все про местные земли знаю.

Вот это уже деловой разговор. Я заинтересованно выпрямилась и заметила вдалеке на дороге экипаж. Антон тоже оказался зорким и наблюдательным.

– Вот принесло кого, – с досадой сказал он. Мог бы себе позволить при мне, так сплюнул. – Глядите, барыня, карета, видать, не местный кто. Как бы опять от государя-императора не приехали. Все-то им земля нужна, а земля, барыня, она плуга хочет, а не железок этих…

Я понимала его озабоченность, что плодородные земли отправятся под застройку, но у меня своего беспокойства было хоть отбавляй, некто в карете мог заявиться по мою душу. Кто – да кто угодно: кредиторы, бывший муж, власти, прознавшие про жалобу матери. Это ведь не урядник Шольц, которого я теперь держала в ежовых рукавицах, поймав на взятках и халатности. Отсюда я могу уехать в этой же карете как арестантка, всем наплевать, что у меня живот огромный и малолетняя дочь останется сиротой.

Антон по-умному придержал лошадей, Тинно уже давно заснул, привалившись к бортику коляски, я же вообще никуда не торопилась. Я не могу убежать, здесь моя дочь, я встречу любую неприятность и постараюсь выкрутиться. До сих пор мне это удавалось.

Я поерзала, и зашуршали отцовские бумаги, спрятанные под юбкой. Я долго искала им самое надежное место и в конце концов решила, что нет ничего более укромного, чем порядком раздобревшее бедро беременной барыни. Антон закрутил головой, услышав странный звук, но никаких вопросов, понятно, задавать не стал.

Карета нас здорово опередила, когда мы въехали в имение, ее уже след простыл. Опустел двор – что удивило, в жару крестьяне сворачивали работу, но в полях, не в господском доме, а сейчас все будто вымерло.

– Что за черт, – ворчала я, выбираясь из коляски с помощью Антона и господина Тинно. – Куда все подевались?

Больше всего меня тревожила Аннушка, и потому я быстрым шагом ввалилась в дом, захлопнув за собой дверь, и пару раз моргнула, не поверив глазам.

Возле изящного столика красного дерева, кокетливо изогнув стан так, что роскошная грудь заманчиво выпятилась и едва не выскакивала из декольте, стояла моя сестра. Головка ее жеманно наклонилась к плечу, глазки томно прикрылись. Рядом с Наденькой в небрежной позе, всем видом говоря, что ужимки сельской барышни его нимало не трогают, застыл красавец-офицер в белоснежном мундире.

Глаза сестры застила беспросветная влюбленность, офицер безразлично скользнул по мне взглядом и, задержавшись на мгновение на моем животе, еле заметно поморщился.

– Наденька, почему