– Хочу. Только на глаза ей не попадайтесь. И да, – я успела схватить Танюшку за рукав и удержала ее. – Я сказала – всех девок вон. Тебя это тоже касается.

– Я же за ее сиятельством хожу! – всхлипнула Танюшка. На лице ее отпечатался красный след от пощечины – все господа одинаковы: и моя мать, и Лукищев, и князь, и Софья. – Как я уеду?

Я задумчиво рассматривала рукав ее рубахи, словно там, в вышитых узорах, крылся какой-то ответ. Да, я себя подставляла серьезно, и стоило очень хорошо подумать, какие будут последствия моего самоуправства.

– Так и уедешь. Ни одной девки чтобы в доме не оставалось. Матрена послушает, а ты собирайся. И вы расходитесь все, делом займитесь, не топчитесь тут. Вон пошли.

Я шла по коридорам и ловила себя на мысли, что жду выстрел, на худой конец – крик, но в доме стояла тишина замогильная, жужжала и долбилась о стекло муха… ха-ха. Ни звона разбитой посуды, ни плача, вообще ничего, и мнимый покой мотал мои нервы на веретено хлеще, чем явный и ожидаемый, долгожданный скандал. К нему я была готова, но не к тому, что Софья поведет себя непредсказуемо.

Я постояла у двери комнаты Мартына Лукича, коротко стукнула, зашла, потому что мне никто не ответил. Старик сидел и выстругивал что-то из дерева, на пол сыпались остро пахнущие свежие стружки, а Аннушка преспокойно спала, раскинув ручки, на пышной купеческой кровати.

– Вот, – смущенно показал мне Мартын Лукич что-то пока абсолютно не угадывавшееся, – Любушка, дочка, Аннушке решил игрушку сделать, я ведь хорошо резал-то, да глаза стали не те…

Я улыбнулась, подошла к старику, села на пол, всхлипнув, положила голову к нему на колени.

– Дедушка, когда княгиня тебя просила князя пустить, если он с разводом явится?

Мартын Лукич отложил резьбу на стол, погладил меня по волосам, и от рук его умиротворяюще и целебно пахло деревом.

– Давно, дочка. Я уже и не вспомню.

– Сразу как я появилась в доме или время прошло?

– Время? – протянул старик. – Что ты, милая, да почитай как он первый раз приехал, так ее сиятельство и приказала впускать его, ежели он развода потребует. А если не потребует, не пускать.

Я выпрямилась, смотрела на Мартына Лукича, будто он говорил со мной не на понятном мне языке. Софья знала, что муж в любой день может заявиться и потребовать развода, но мне ни словом не обмолвилась, умоляла поддержать ее, не оставлять с ним наедине, отправить слуг к ней в скит. Или это касалось случаев, когда им не о чем было говорить?

– А князь, – пробормотала я, закусив губу, отчего вышло неразборчиво. – Князь когда-нибудь про развод заговаривал?

– Не было такого, Любушка, – замотал головой Мартын Лукич. – Что ему с ее сиятельством разводиться? А видать, нужда прижала, вот и приехал.

Любушка-Нелюбушка…

– Дедушка, а может, ее сиятельство мужу писала? Не знаешь?

Я поднялась. Мысль, пришедшая в голову, была страшна. Больше того – чудовищна, но мне уже не выбирать, за что получать пинки, а может, и того хуже. Мартын Лукич лишь пожал плечами.

– Пригляди за Аннушкой, дедушка, – попросила я и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

К кому обратиться за помощью? Слуги убрались подальше, Настю я отослала, Аркашка все еще тут чужой, Наденька – пустоголовая дура, доверять ей я не стану даже в вопросах жизни и смерти. Я открыла дверь в кухню, рассчитывая хоть там найти кого-то, и мне навстречу поднялся Степан.

Загорелый, хотя куда уж больше, и словно возмужавший. Прасковья, толстая пожилая повариха, хлопотала у плиты, охая, вздыхая и причитая, но даже прими она мою сторону, помочь она могла, только завизжав. Степан долго смотрел на мой живот, потом прижал руку к груди и поклонился мне в пояс.

– Ты чего? – парализованными недоумением губами выдавила я.

– Да пошлют Хранящие благословение вам, барыня, – выпрямившись, церемонно и очень тихо произнес Степка. – Что за старика бесправного вступиться перед барином не побоялись, вам за то Лесобог воздаст. Так мой дядька говорил, а он в скиту жил. А я скажу – просите, что хотите, все выполню.

Я вспомнила, как они вместе с дедом Семеном презрительно отзывались о князе. Что же, бравада помогает пережить трудные времена, а признаваться залетной крестьянской девке в сокровенном по меньшей мере нелепо.

– Значит, не первый раз князь людей бьет? – так же негромко уточнила я. – А ее сиятельство знает?

– Как же первый, – Степка бросил настороженный взгляд поверх моего плеча на дверь, я обернулась, но было пусто. – Кажный раз кого-то да хлестнет. А ее сиятельство, что ее сиятельство, так и Мартын Лукич ей об том говорили. А она ручкой махнет, мол, наговор.

Вот так-так…

Но ладно.

– А еще девок пугает… – воодушевленно начал было доносить на князя Степан, но я остановила его:

– Я знаю, Степан. Лесобог, говоришь? – я приоткрыла дверь и начала потихоньку выталкивать Степку из кухни. Ни к чему, чтобы о моей задумке знал кто-то еще. – Он тебя и послал мне. Мне сейчас очень, очень нужна твоя помощь, так помоги.

Глава двадцать четвертая

Я методично обыскивала комнаты Софьи – одну за другой. Спальню, библиотеку, кабинет, музыкальный салон… Ее сиятельство повсюду оставляла ворохи бумаг, и в этой куче мне предстояло отыскать жемчужное зерно.

Хотя бы одно письмо, пусть старое, но какое пролило бы свет на перемену в отношении Софьи к ее мужу. Как назло, среди набросков пьес, стихов и опер попадались счета, договоры, долговые расписки, которые не смог сохранить в надлежащем месте аккуратный Мартын, – все что угодно, но не личные письма.

Мне начало казаться, что Софья совсем не ведет переписки, и это странно, в это время иных способов передать информацию, кроме как лично, через третьих лиц или на письме, не существовало. Но факт оставался фактом, и я исходила на нездоровый зубовный скрежет.

Степан за стеной бдил, и я ему верила. Между нами однажды пробежала кошка, но это пустяк, и я не глупа, чтобы ставить на человеке крест потому, что он предлагает, а ему не отказывают. В то, что Степка с девицами применяет силу, я не верила, хотя и допускала, что все может быть. Я ничего о нем толком не знала.

Трясущимися, уже почти потерявшими чувствительность руками я копалась в очередной шкатулке, услышала душераздирающий крик и грохот упавшей мебели и шкатулку едва не выронила. Меня с головой швырнуло в ледяную прорубь, но я