Еще позднее, когда я гуляла с Аннушкой перед ужином, явилась Матрена, взявшая на себя нелегкий труд добывать мне информацию с помощью третьих лиц, раз уж самой ей не удалось ничего расслышать. На этот раз она привела с собой Танюшку, горничную, единственную, кого я не смогла отослать. Но и Танюшка ничего не рассказала кроме того, что ее сиятельство была в «возбуждении приятном», и поди разбери, что имелось в виду. Лирика меня не устраивала, и я трепала бедную девчонку с полчаса, пока не установила, что Софья скорее была похожа на человека, получившего очень выгодное предложение, но пока не понявшего, что с ним делать, чем на дамочку, у которой в пустой голове гремит марш Мендельсона или же похоронный марш.

Я рассчитывала переждать. Утро вечера мудренее, Софья не дурочка, вон как ловко обирала обнищавших соседей, и если все так, как я думаю, то и князя она потрясла с пользой для себя. Вероятно, за развод она предложила покрыть ничтожную часть долгов, а прочее, что еще у князя осталось, прикарманит задешево.

Но она могла бы со мной поделиться планами – и не стала. Такого понятия, как «сглаз», тут я не встречала, хотя допускала, что нечто похожее может существовать.

Ужинала я с Ефимией и Мартыном простой крестьянской едой – запеченным в золе картофелем. От нашего он отличался размерами и был чуть более солоноват сам по себе, его лишь присыпали травами. Я хватала картофелины, перекидывала их из руки в руку, обжигала пальцы и, наверное, окончательно поставила крест на своей легенде о барыньке.

Сон не шел, я слушала плач ночной разошедшейся птицы и не переставала думать о том, на что повлиять никак не могла. Мне все казалось – я слышу то стоны, то вскрики, я старалась не дергаться, чтобы не разбудить дочь, и ругала себя за излишнюю эмоциональность. Заснула я под утро, спала кое-как часа три, встала напрочь разбитая и одевалась с внезапно принятым решением отправить Анну в Соколино. Наплевать, что дом сгорел, что там бестолочь Наденька, Кирило и бабы позаботятся о малышке и не позволят никому причинить ей вред.

Расцветал юный день, золотолистный, прохладный и ясный, на небе ни облачка, а я ждала гром и молнии. Обязанности мои никто не отменял, я все еще была на жаловании у княгини, и я вышла прибраться в ее кабинете, поскольку все равно делать это было некому, кроме меня. Помахивая пипидастром из перьев, я открыла дверь и замерла.

– Любовь… Прохоровна? – князь блаженно щурился от солнечного луча, и был этот мешок дерьма прекрасен до рези в глазах. Поправлять его я не стала, вступать в разговор тоже. Софья стояла у окна, ко мне спиной. Какого черта? – Присядьте, впрочем, не стоит, я постараюсь быть кратким. Вы же бежали из дома, родили ребенка от двоеженца, или я путаю?

– Да, – кивнула я, пожирая взглядом открытую шею и плечи Софьи – там синяки или тени так падают? – Я и беременна, если вы успели заметить, и справляться с обязанностями мне ничего не мешает.

– Ее сиятельство вами довольна, – произнес князь, и вот он-то явно доволен не был ничем, начиная с моего существования. – Но вы женщина… вольных нравов, если вы понимаете, о чем я, Любовь Прохоровна.

– Платоновна.

– Да-да-да. – Убей-Муха поднялся, и грации ему тоже отсыпали, не пожадничав. – Справедливо, если вы получите жалованье за два месяца. Возьмите, вон оно на столе.

Плотно набитый мешочек выглядел солидно, увесисто, дать бы им князю по голове.

– Софья? – окликнула я, она не пошевелилась, и в животе у меня закрутился противный холодный смерч. – Ваше сиятельство?

– Вы удивительны, Любушка, – рассмеялась она и обернулась.

Одно оружие неизменно, какой бы ни был мир или век и какое сословие им бы ни пользовалось, и не удастся скрыть последствия его применения.

Противостоять ему тоже почти нет возможности, по крайней мере, не у меня.

– Я благодарна вам за все, что вы сделали для меня, милая, – продолжала счастливая Софья, и глаза ее сияли, она даже стала красивой… Как мало нужно женщине для того, чтобы превратиться из дурнушки в богиню. Как мало времени – всего одна ночь, и кто знает, каким образом князю удалось ее уломать, и полно, да мерещились ли мне ночью стоны и вскрики? – Вы удивительная хозяйка, мой дом преобразился благодаря вашей твердой и умелой руке, но вам не место под этой крышей.

Ладно. В моем мире из-за любви совершались немыслимые преступления. Я еще помнила события в одном из городов, когда целый месяц волонтеры искали пропавшего ребенка.

– Вы безнравственны, Любовь Платоновна, и это то, с чем я всегда с трудом могла мириться. Вы порочны. Я прошу вас покинуть мой дом.

Глава двадцать пятая

Не знаю, почему я не отправилась следом за сестрой в Соколино.

Не знаю, почему я не стала спорить и настаивать на своей правоте. Теплилась надежда, что Софья ведет игру и не успела поставить меня в известность, а может, решила – чем меньше людей знает, тем лучше всем. Реальность была иной: князь доказал Софье, что супружеские утехи приносят не только боль, кровь и страдания. У нее лицо женщины, впервые в жизни познавшей секунды блаженства, и может быть, князь закрепил в ней это познание не единожды, не одним способом, я не сомневалась, что он умел.

На мою беду, на мое изгнание. Что же, не в первый раз.

У меня почти не было денег – я все отдала Насте, кроме тех, что мне заплатили, и оказалось внезапно много вещей. Взяла я лишь то, что могло пригодиться в ближайшее время: платья, расшитые на мой все растущий живот, и одежду Аннушки.

Вся дворня высыпала меня провожать – я видела, что Софья и князь наблюдают за нами из окна, и опасалась, что порыв крестьян выйдет им боком. Но снова не возражала.

Коляску никто не дал, и из толпы выскочить и подхватить мои узлы осмелился только Степка. Мы так и пошли по дорожке – я, сонная еще Анна, которая все оглядывалась назад и всхлипывала, и Степан, нагруженный вещами. За околицей к нам присоединился дед Семен.

Я сказала Степану, куда мы идем, и черт знает, на что я рассчитывала. Возможно, недолгое общение с человеком, к которому я хотела обратиться за помощью, дало мне понять, что на него в самом деле можно положиться. Также возможно, что я заблуждалась, но