– Устроишься у кого-нибудь из баб, – отмахнулась я. Мне было не до чужих рухнувших хрустальных замков, к тому же из дома донесся не то вскрик, не то визг, все закрутили головами, но звук не повторился. – Пока… – Нет, акцентировать внимание на князе сейчас – последняя глупость. – Пока я не решу, что делать дальше. Я говорю о нашем наследстве.

Наденька вздохнула, и хотя я нарочно бросила пробный камень, проверяя, что сестре может быть известно о махинациях матери, поморщилась страдальчески и слишком натурально, чтобы я заподозрила игру.

Или я ее недооценила и она намного умнее, чем кажется.

– Наше наследство – десяток никчемных баб, – проворчала она, кусая губы. – И родительские долги.

Она демонстративно смахнула несуществующие пылинки с платья, отказанного ей с княжеских щедрот. Как Наденька подношениям княгини ни кривилась, какую брезгливую гримасу ни корчила, я лишь ухмылялась – изрядно поношенная повседневная тряпка из сундуков Софьи дороже лучшего бального платья, которое эта мелкая дрянь успела поносить за свою короткую жизнь.

– Будешь артачиться, прикажу отвезти тебя силой, – пригрозила я, – а бабам накажу тебя запереть. И если ты полагаешь, что моего приказа ослушаются… впрочем, проверь. Вон пошла, и чтобы через двадцать минут была готова.

Не дожидаясь, пока Наденька соберется с силами на скандал, я подошла к мужикам, велела приготовить коляску, потом ушла в дом, напоследок кинув на бледную от гнева сестру быстрый взгляд.

Меня поджидали Степан и, как ни странно, дед Семен, которого я видела редко – он бодрствовал в основном по ночам, обходя вверенные владения с колотушкой.

– Барыня, – учтиво позвал меня Степка, потому что я собиралась уже пройти мимо. – Барыня, вы не нашли, что искали?

Я остановилась, Степка выставил вперед руки, смекнув, что я на него спущу всех полканов.

– Не серчайте, барыня. Только вот дедушка до вас два слова скажет, – он кивнул Семену и отступил, то ли снимая с себя ответственность за свой чересчур длинный язык, то ли наоборот, чувствуя себя героем дня. Улыбка у Степки была непонятная, он пытался ее скрыть, но, черт, я оказалась бы последней дурой, если бы полагала крестьян тупыми болванами.

Степке хватило услышать поставленную задачу и добавить неозвученные вслух переменные, чтобы понять, что я искала в шкатулках Софьи.

– Я, барыня, – шмыгнув носом, начал Семен, – про письма-то знаю. Мне ее сиятельство их дважды давала на станцию-то свезти. Так, чтобы никто не приметил того. А как то было? – спросил он и сам же себе ответил: – Получит ее сиятельство почту, а потом что да сожжет. А следом, ввечеру, значит, когда стемнеет, меня в окне завидит. Я все с колотушкой хожу, а ее сиятельство ночами сидят, тоскуют, роялю мучат, ну а тут я иду… И вот она мне говорит: свези, Семен, на станцию к утру, но чтобы никто! А я свез.

Я покосилась на Степана. Откуда ему об этом знать, не похоже, что с дедом Семеном у него дружеские отношения.

– Э-э… – протянул Семен, почесывая затылок, и я окончательно уверилась, что у крестьян немудреная житейская хитрость прокачана до джедайского уровня. – Так завсегда любопытственно, барыня, а Степка хоть как, но буквы знает. Я его с девкой ловлю, а он мне письмо читает.

Два полуночника, одному из которых сейчас я начну выдергивать патлы.

– Ты, значит, читал эти письма, Степан?

– Лесобог вам судья, барыня! – ужаснулся Степка. – Конверту читал! Охота мне разве поротым быть. А дедушка после на станцию вез, как раз с утра подвода купеческая, за пару монет кто почту и возьмет.

– И кто был написан на конверте?

И почему ты молчал, паразит?

– Да барин, барыня.

– Барин… – прошипела я. – Почему сразу мне не сказал?

Мужики переглянулись. Вот где круговая порука, случись что – и никто, ни один урядник, ни один суд, да сами Хранящие не дознаются, где правда. То, что Степан и Семен со мной откровенны или хотя бы делают вид, что не врут, нужно ценить.

– Почтой Мартын Лукич ведает, – пояснил дед Семен, – а раз мне барыня свезти письма на станцию наказала так, чтобы никто не знал… я-то грамоте не ученый.

Какая-то логика в этом есть, как и то, что Степка не сам выдал мне старика, а сперва узнал у самого Семена, готов ли тот признаться в проступке. Мне его прегрешения были до лампочки, я жалела, что мужики не пошли в своем интересе дальше и не вскрыли письмо.

Поблагодарив и наказав молчать, я отпустила обоих и заглянула к Мартыну Лукичу. Я спрашивала, писала ли Софья мужу, а стоило выяснить, писал ли ей князь.

Мартын Лукич доводил игрушку до ума, Аннушка спала, я тихонько вошла и села. Старик выглядел бодро, я взмолилась всем местным богам, чтобы они сотворили чудо и на нем никак не сказался удар.

– Дедушка, а князь ее сиятельству писал?

Мартын Лукич кивнул, не отрываясь от игрушки. Возможно, я застала этап, когда прерваться – значило запороть всю работу.

– Писал, Любушка. Но вот читала ли ее сиятельство его письма, не знаю. Жгла она их, это сам видел, жгла даже и не открывая.

Жгла, но не все… Что-то читала, а потом уничтожала, и тоже странно – зачем? Кто мог влиять на ее мнение, или она избавлялась от писем, как от неприятных сообщений в мессенджере – будто и не было ничего?

Наденька не уложилась в двадцать минут, я не сомневалась, что умышленно, поэтому я пошла на принцип и вытолкала ее из дома с парой небольших узелков. С сестрой я послала Макара и Степку, приказав им передать бабам, чтобы барышню в любой избе заперли, но голодом не морили. Взглядом, которым меня наградила на прощание Наденька, можно было если и не убить, то напугать до полусмерти.

Коляска скрылась, спустя четверть часа из дома вышел князь Убей-Муха и слинял во флигель. Матрена от души пожелала ему подавиться и угореть, я побежала к Софье, но она уже ушла в опочивальню, и то ли она догадывалась, что дворня подслушивала, то ли была не в настроении, то ли зла на меня, но разговаривать со мной не стала, попросила оставить ее до утра.

– Софья, – я упрямо продолжала стучать костяшками пальцев в дверь, – вы не один раз просили меня…

Ты меня умоляла, хотелось заорать мне, ты вроде неглупая девка, так какого же лешего ты теперь морочишь мне голову?

– Все после, Любушка, – прервала меня Софья, и все-таки голос ее звучал пусть устало, но не пораженчески. –