– Все будет хорошо, – убеждала я Аннушку. Господи, я должна защитить своих детей. Рожденную и нерожденного. – Я с тобой, мое золотко, это значит – все непременно будет хорошо.

Мне бы самой начать в это верить, ибо в очередной раз меня ткнули носом в дерьмо, и руки у меня связаны, и мне надо себя беречь, кроме меня никому не нужны мои дети.

– Вы, барыня, не сомневайтесь, – Степка нагнал нас – часть ноши он успел взвалить на деда Семена. – Иван Иваныч человек честный, не то что эти все…

Что в понятии крестьянина честь и честность? Однозначно не то, что под этим подразумевают дворяне, и это мне на руку.

– Не погонит он нас? – спросила я с отчаянной улыбкой, и Степка, секунду подумав, замотал головой. – Вот и славно…

Мне было страшно как никогда. Я вспоминала наш короткий разговор – может, и не прогонит. Может, прогонит. У меня есть имение, в конце-то концов, так отчего меня так колотит – от того, что Севастьянов не оправдает моих надежд? Он не обязан.

Станция должна была заработать уже вот-вот, и я рассматривала ее с азартом посетителя музея. Стоял невыносимый шум, пахло креозотом, жженым углем, еще чем-то особенным, пахло дальней дорогой и суетой, и приятным волнением, и мечтами, обычно несбыточными. Века миновали, а чужой долгий путь травил душу по-новогоднему – вот сейчас случится какое-то чудо, но, конечно, при смене дат никакого чуда не произойдет, через полчаса уже не полезут ни курица, ни салатики, и елка намозолит глаза и будет напоминать, что февраль на дворе, и дорога опустошит карман и оставит в утешение пару облезших магнитиков и усталость.

Я засмотрелась на башню, уже достроенную, и Степка объяснил:

– Водонапорная башня. Я строил.

В голосе его была гордость. В моей груди была живая тоска – крутилась, ворочалась, как потревоженный зверь. Мне хотелось забиться куда-нибудь и заплакать – желание детское и безответственное, и я, чтобы справиться, прижала к себе дочь и положила руку на живот.

Степка кивнул на одноэтажный домик, указал деду Семену на пустую мощеную площадочку перед крыльцом – мол, скинь вещи пока сюда, сбросил узлы сам и поманил меня к домику.

– Уверен, что он там? – с опаской спросила я.

– Да как не быть, я тут, почитай, сколько времени. Там он и живет, и работает, стучитесь, барыня, не робейте, а хотите, я постучу? – и, не дожидаясь, пока я хотя бы открою рот, Степка сильным ударом сотряс дверь, я даже вздрогнула.

Ответа я не услышала, а Степан разобрал, потому что сперва прислушался к чему-то – я с непривычки к станционному шуму все равно ничего не могла бы расслышать из-за криков и суматохи, из-за грохота последних приготовлений, – и кивнул. Я закусила губу и, ни о чем не думая совершенно, толкнула дверь.

Он здесь живет и работает – крылечко, дверь и два окна. Семья живет в другом месте, это же очевидно – относительно крупный город, Мошков, в пяти верстах от станции, и первое время я гадала, отчего дорогу провели так далеко от него, потом узнала, что Мошков относится к другой губернии. И опять же, во все века губернаторы глотки друг другу резали, выясняя, по чьим землям пройдет дорога, по крайней мере, я бы на их месте непременно дралась за столь лакомый кусок.

Аннушка жалась ко мне, Степка остался ждать снаружи, вместе с дедом Семеном. Степка хотел и дальше работать на дороге, и раз все повернулось задницей ко мне, не заберут ли его князь и княгиня Убей-Муха теперь обратно в имение?

Севастьянов поднялся из-за стола, смотрел на меня с недоумением, и мне ничего не оставалось, как притвориться, что я рада встрече, и без приглашения пройти в кабинет.

Лепнина и позолота попадались мне не везде, и я подозревала, что не самые далекие мои предки сделали неверные выводы, и все, начиная от станций метро и заканчивая отдельными квартирами, подчинили принципу «делай как я, а не как оно было на самом деле». Лидеры мнений просчитались, а может, сознательно прорекламировали ковры, салфеточки и громоздкую мебель, дорвавшиеся до богатств вчерашние чернорабочие начали им подражать, те, у кого уцелели хоть какие-то средства после семнадцатого года, принялись еще больше захламлять спальни, гостиные и кабинеты…

Севастьянов был дворянином, причем не бедным. Он никак не мог получить необходимое образование в пределах страны, где еще никто знать не знал о том, чем ему придется заниматься. То, что я видела, меня и смущало, и интриговало, и располагало.

Преувеличенно скромно. Небольшой кабинет в зеленовато-серых тонах, стол, обшитый зеленым сукном, обычный стул, какие я еще в детстве застала во всех присутственных местах, светлые обои в полоску, на стене портрет императора – а чей же еще, в затененном углу прекрасно себя чувствует пальма.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – жизнерадостно сказала я. Анна подумала и сделала книксен. – Я пришла, как и обещала.

– Здравствуйте, – отозвался Севастьянов, как мне показалось, неприязненно, но кто на его месте был бы доволен? – Любовь Платоновна, если не ошибаюсь. Чем обязан?

Ты обязан взять меня на работу, потому что мне некуда пойти. Я вру, конечно. У меня есть погорелое имение. Но вру я, похоже, самой себе.

– Я рассказывала вам, что хочу работать на железной дороге, – напомнила я, и Севастьянов, скорее всего, без всякой связи с моим нахальным заявлением, а просто увидев, что у меня живот уже лезет на нос, указал мне на диван напротив окна. Я села, бросив взгляд на карту. Анна заинтересовалась вальяжным котом, заглянувшим на голоса.

Молчание затягивалось, я отрывала Севастьянова от дел, да и самой мне хотелось определенности. На стене размеренно тикали ходики, кот слегка обалдел от напора Анны, но смиренно сидел на полу.

– Я была абсолютно серьезна, Иван Иванович, – заметила я, глядя ему в глаза, а он хмурился и поглаживал усы. Сколько ему лет? Больше сорока, это явно, и это хорошо, он не должен быть так же дурен, как Евгений Лукищев или князь Убей-Муха. – Я вам рассказывала, что я могу и что хочу. Я не отниму у вас много времени, задам два вопроса, а вы ответите. Не ответите – значит, возьмете меня на работу.

За пятнадцать секунд продай себя инвестору. Получится ли у меня?

– Вообразите, что в составе вы обнаружили шесть человек, которые проехали от места посадки до нужной им станции и не заплатили. Платить им нечем.