Так. Вот к чему алые щеки Насти. Но я хороша – не разглядела порывы чувств.

– А сейчас, когда она такая стала… куда мне, мужику? Я и подойти к ней не смею.

Мне бы хотелось миновать все эти тайные страсти, и я смотрела на Аркашку с отчаянием. Он был ценнейшим источником информации, пусть я не могла вытряхивать из него сведения как на допросе; его любила Анна; он был необходимой ниточкой, связывающей меня с прошлым Любови.

– Аркадий, но ведь она крепостная, – сказала я и подумала, что как раз это было бы несложно решить. – Ты бы на крепостной женился?

– А и женился бы, – ответил он с такой убежденностью, что я растеряла все доводы «за» и «против». Я мало кому в своей жизни верила на слово – люди обычно неубедительно мнутся, сами не знают, чего хотят, «да нет наверное». – Только как мне сказать ей, что я жизни не вижу без нее?

Терпение мое натянулось и лопнуло, как струна.

– Ртом, Аркадий! – рявкнула я, но негромко, являя уважение к дому, в котором жила. – Языком! Ничего иного люди пока еще не придумали!

Если бы я вдруг решила признаться, что я уже не хорошо знакомая ему Любовь Платоновна, а совершенно иная личность, и то он бы так не остолбенел.

– Да как можно? – пролепетал Аркадий, и я хлопнула себя от души по лбу… притворившись, что комара прибила. – Вот так пойти и сказать?

– Ну хочешь – спляши! Как ты узнаешь, люб ты ей или не люб, если вы по всему имению друг от друга бегать будете?

Я поднялась и ушла, горя желанием отыскать Настю и выяснить у нее, что она думает насчет Аркашки, но меня перехватила Софья с новой идеей романа – прямо на меня из кабинета выскочил с выпученными глазами Мартын Лукич. Я, вздохнув, приняла от него этот жребий и до утра выслушивала о печальной судьбе глубоко беременной красавицы-боярыни, обвиненной в убийстве мужа. Черт знает, какое событие натолкнуло Софью на эту мысль.

В свое имение я не ездила, свалив рутину на безотказного Мартына Лукича. Я знала, что крестьяне разобрали пепелище, отыскали и передали мне всякое уцелевшее барахло – например, серебряные приборы, которые я велела очистить и позже рассчитывала продать. В барском доме не пережило пожар почти ничего, но я была рада уже тому, что жертва оказалась всего одна, хотя до сих пор не знала, как мать попала в избу и как она умерла.

Я вообще старалась не заговаривать на тему пожара ни с Софьей, ни с сестрой. Княгиня щадила мои, как она считала, дочерние чувства, Наденька – наоборот, но она чуть что начинала рыдать, и я каждый раз откладывала разговор, понимая, что у меня все равно нет никаких доказательств, чтобы выбить признание.

Утром после той ночи, когда Аркашка излил мне душу, а Софья в очередной раз прополоскала мозги своими романами, меня разбудила Матрена. Я всхлипнула, по лучу солнца поняв, что поспать мне удалось часа четыре.

– Не серчайте, барышня, – попросила Матрена, – там господин урядник приехали. А ее сиятельство спят, будить их уж так негоже!

Невыспавшаяся Софья могла испортить настроение всем, начиная с меня и кончая злополучными курами, поэтому я встала, наспех привела себя в порядок и вышла к уряднику, судорожно вспоминая, как его, к чертовой матери, зовут, и думая, что он-то прекрасно знает, кто настоящая хозяйка Соколина.

– Утро доброе, Любовь Платоновна, – учтиво поздоровался он и снял картуз. – Я к вам с новостями.

Я что-то пробормотала в ответ и села, стены от недосыпа отплясывали, в горле стояла тошнота. Матрена живо поставила на столик поднос с завтраком и удалилась, меня замутило от одного взгляда на еду.

– Матушку вашу, Марию Георгиевну, схоронить можно, – обрадовал меня урядник и сел. Тимофей Карлович, точно, Тимофей Карлович Шольц. И лично мне хотелось бы обойтись без участия в похоронных церемониях. – Крестьян опросили, никто о причине пожара не знает. Выбежали, когда уже все занялось, да оно и понятно, деревенский люд встает с солнцем и с солнцем ложится.

– Хорошо, Тимофей Карлович. Угощайтесь, – пригласила я, налила себе все-таки чай и через силу отпила. Хуже не стало. – Попрошу ее сиятельство, чтобы Мартын Лукич похоронами занялся, сами видите, я в тяжести.

Шольц кивнул, без стеснения воспользовался хлебосольством, и я сомневалась, что он был бы так же раскован и при княгине. Титулы сразу отделяли людей пропастью – для того они и были задуманы, спустя пару веков даже деньги не производили такого эффекта. Я знала и спесивых нуворишей вроде меня самой, и простых до наивности представителей «старых капиталов», и сейчас сидела, равнодушно жевала дольку груши в меду и думала, что если я и в этом мире стану миллионером, мне никогда не встать на одну ступень с моей благодетельницей. И если Софья Убей-Муха пойдет по миру, кланяться ей будут в ножки уже потому, что никуда не пропадет ее титул, а я так и останусь падшей, гулящей и все такое. Ну, может быть, только очень богатой падшей.

– Я вам, Любовь Платоновна, так скажу, – понизив голос почти до шепота, проговорил урядник. – Поджог то был, и не сомневайтесь. Я, как по всем горевшим домам прошел, увидел, откуда пламя пошло.

– Я знаю, Тимофей Карлович. Но спасибо.

Он отчего-то не удивился.

– Мужик ваш, Кирило, поведал, что передал вам бумаги… – урядник внимательно посмотрел на меня, сдвинув брови. – Ему еще барин покойный приказал…

А вот и момент истины.

– И это знаю, Тимофей Карлович. Уже знаю, – поспешно перебила его я. – Я знаю, что я наследница Соколина и что вы присутствовали при подписании последней воли моего отца.

– И матушка ваша, Любовь Платоновна… – Я никаких претензий не предъявила, и Шольц решил на политесы не размениваться, он торопился сообщить мне все. – Как она оказалась в той избе, неведомо, и люди ваши, полагаю, ни в чем не врут. Но умерла ваша матушка еще до того, как в подвал попала, и подожгли дома после ее смерти.

Рука моя дернулась так, что чай пролился на скатерть. Я села до боли прямо, совсем как это делала Софья, разве что мне с моим животом это было намного сложнее.

Шольц был слишком уверен в своих словах, и я допускала, что крестьяне умело солгали, покрывая друг друга, а он поверил, или же кто-то еще, кроме моих крепостных, указал ему на порядок событий. В это время ни одна экспертиза не могла дать