На что сейчас мне списать застывшие, по-клоунски раскинутые руки, поджатые ноги и вывернутую, но явно не сломанную шею?

– Страсть какая! – пробасил мне вслед Макар.

На матери было домашнее платье, такое же, как на сестре. То ли пыль, то ли труха засыпали ее, и вода, которой мужики проливали избу, просочилась сквозь щели в подпол, превратив белое одеяние – почти саван – в пятнистое окровавленное тряпье.

Глава двадцатая

Я не стала дожидаться урядника и – шли разговоры – Лукищева. Мужики громко спорили, явится он или все-таки нет, поскольку с полудня мертвецки пьян, и я поспешила убраться, не имея желания с ним пересекаться.

Мы возвращались в Лукищево-Поречное, и я старалась не думать, что Надежда убила свою мать.

Нашу мать. Причины у нее на это, бесспорно, были, а мои познания в истории государства и права были обывательскими, из фильмов и книг, я не могла прикинуть, какие у сестры перспективы избежать плахи. С одной стороны, адвокаты в эту эпоху могли без проблем надавить присяжным на жалость, с другой стороны, я помнила, что меня чуть не отправили в тюрьму всего лишь за непочтение.

Достаточно ли улик – схожих пятен на платьях? Дом был покинут, все постепенно превращалось в труху и гниль, мыши и жучки довершили дело, в мое время хватило бы двух экспертиз, чтобы доказать, что Надежда была в этой избе.

Что не докажет, что она и есть убийца. Мотив есть, улика есть, пусть не особенно говорящая, но это все, чем я располагаю, а следствие не будет даже этого иметь. Пока сестра молчит, буду молчать и я, хотя бы уже потому, что мне самой только чудом не прилетело подносом.

Было свидетельство Маланьки, но многое сперва в ее рассказе, а потом в исповеди Надежды недоговорено. Маланьке врать не было смысла.

Или был?

«Что теперь со мной будет, Любушка?» – спросила Надежда, проговорившись, что знала о смерти матери еще до того, как это стало известно всем. Но она могла подразумевать и другое – свое обезображенное лицо, жениха, спасовавшего перед трудностями, а может, и утраченную невинность, кто знал, было ли что, не было…

– Я начала новый роман! – встретила нас возбужденная Софья. Я даже не изображала заинтересованность – к чему, когда сейчас моя отстраненность получит объяснение. – У молодой графини сгорел дом… Как ваш дом, Любушка? Огнем не задело? Я хотела послать кого узнать, так представьте, вся дворня сбежала! Мартын и тот куда-то запропал.

– Дом сгорел, Софья, – ровно отозвалась я, вытягивая из тени Надежду, а та упиралась. – Мать погибла. Больше никто не пострадал. Но я вынуждена просить вас дать приют моей сестре хотя бы на время.

Софья остолбенела, но чем она поражена больше – известием о гибели соседки-помещицы, утратой нами дома или изувеченным лицом сестры? Софья постояла, нахмурилась, ахнула, прижала ладонь к губам.

– Мартын!

Старый мажордом явился почти сразу, что лишний раз убедило меня – прислуга предпочитает сидеть тише мыши, когда барыня приступает к творческому процессу. Мартын Лукич тонко разбирался в господских интонациях и распознал, что сейчас его зовут не для того, чтобы зачесть ему очередную главу или сыграть начало сюиты.

Отдав краткие и ясные распоряжения, Софья оттащила Надежду к столу, бесцеремонно рассмотрела ее раны. Я понадеялась, что она обучена какой-то элементарной медицине, в конце концов, аристократки развлекались тем, что ходили за больными, но Софья расстроенно села на соседний стул и посмотрела на меня, одними губами прошептав: «Настя».

Да, Настя. Но: я, прежняя Любовь, не знала, что Настя могла лечить, и это не удивило Агапку. Сестра же могла узнать о даре Насти, когда ходила за отцом.

Маленький Анатолий увлеченно пинал меня в живот, а кожу выше, на груди, жгли бумаги. Что, если смерть отца была такой же не случайностью, как и смерть матери, и что, если я смогу узнать это уже вот-вот?

– Бедная, бедная, – прошептала Софья, и глаза ее налились слезами. Я не подозревала в ней такой сильной эмпатии, но если вспомнить, через что прошла она сама?

Не потому ли она выкупила Настю – не для меня, а для себя. Чтобы не умереть, если вдруг – вдруг всегда случается, как правило – князь Убей-Муха явится, за ним не уследят, и Софья снова будет истекать кровью. Или она поверила, что я не дам ее никому в обиду? Так и есть, да, и снова «но» – беременная я способна лишь ударить насмерть.

Не то чтобы я исключала эту возможность. Такой, как князь, должен занять в аду свое место, есть тут ад или нет.

– Ваше сиятельство, вы Настю нашу купили, – произнесла Надежда, не поднимая головы. – Вы, может, не знаете, ваше сиятельство, но она водная ведьма. Она лечить умеет, дар у нее такой.

Я коснулась запястья сестры, и на что мои руки казались мне замерзшими, Надежда была холодна, как лед.

– Настя не моя больше, Надежда Платоновна, – Софья поднялась, переставила подсвечник подальше, так, чтобы свет не падал на сестру, я покачала головой – немыслимая деликатность, и если в этом веке учили такому, то жаль, что все утрачено. – Я подарила ее Любови Платоновне, но, милая, у Насти нет больше дара.

Молчание было многообещающим, я не могла вообразить, что последует за этим признанием – истерика, обвинения, расспросы, но, оттолкнув открывшего дверь Мартына, влетела Фекла. Даром что разменяла вторую сотню лет, бабка была когда нужно проворной. В руках у нее были пахнущие кульки, за пазухой торчали веточки, из коридора доносился куриный протест.

– Я, барыня, ваше сиятельство, трех курей взять повелела! – отчиталась она в ответ на немой вопрос Софьи и беспрестанно кланялась. – Как Лесобоженька будет добр, излечит барышню соколинскую. А, барышня, повернись, да что меня, старуху, сторониться, я ж не сваха, а ну! – Фекла так цапнула Надежду за нос, что сестра закричала от боли, а я чуть не рявкнула. – Но трех курей мало, ваше сиятельство. А вот гусачка бы? А?

Надежда вскинулась, вскочила, вырвалась из цепкой хватки деревенской знахарки, едва не сбив с ног Мартына Лукича, и выбежала, рыдая. Фекла развела руками – нет значит нет.

– Отыщи барышню, Мартын, – со вздохом приказала Софья, отворачиваясь к окну. – Устрой ее в одной из комнат, что Любовь Платоновна освободила. А ты, Фекла, не уходи пока, вдруг Надежда Платоновна передумает…

Я пробормотала извинения и спешно вышла. Я не намерена была искать сестру или расспрашивать ее, я направилась в свою