и смыться. Я не обзавелась привычкой сама себе врать, мне плевать на мать и сестру, они мне чужие, но, оставаясь здесь, я могу тоже стать жертвой расправы. Но – но мне отдали бумаги как индульгенцию. Значит, я крестьянам еще для чего-то нужна.

Я села под дальнюю яблоню на чей-то сундук, посмотрела, как пламя, задумавшись, ахнуло, проглотило крышу и охватило всю господскую половину – если и оставались улики, им пришел конец.

Местные боги отнюдь не вымысел, и убить человека так, чтобы это выглядело несчастным случаем, задачка не из простых. Физически утопить несложно кого угодно, но можно прогневать Водобога. Не получится имитировать повешение или нападение хищников. Не выйдет скинуть с колокольни. Что остается – удавка, погреб, лестница, что?

Если я следующая, как меня убьют?

В деревне полно крестьян Софьи и Лукищева, но покажут они на моих убийц или покроют их? Я поискала взглядом Макара, он так и стоял возле коляски, и рядом с сытым конягой из княжеских конюшен переступала спичечными ногами тощенькая пегая лошадь. Лошадь вывели, вещи вынесли, исполнили наказ барина, давно покойного, отдали мне то, что по этому указу спасли, и такое равнодушие к судьбе барыни и барышни…

Нет, не странно, учитывая барский поганый нрав, но доля здравого любопытства быть должна?

Глава девятнадцатая

Стар и млад пялились на огонь, доказывая, что бесконечно можно смотреть на три вещи.

Я заметила Аркашку и не особо удивилась, почему бы и нет, полно крестьян из Лукищева-Поречного, что бы и Аркашке не принять участие в веселье, если наказания не последует. И я подумала, что Настя назвала Аркашку мужиком, а что я знаю о нем, он может быть и внебрачным сыном какой-нибудь крепостной, и отпущенным когда-то давно на волю – моим же мужем или его родителями.

Я встала, подобрала юбку и, свободной рукой отстраняя застывших с открытыми ртами мужиков и баб, направилась к избам. Они занимали меня больше, чем дом, в них крылась тайна. Быть может, тайна всего пожара, и если это так, мне нужно быть невероятно осторожной. Любой из тех, кто сейчас отскакивает, лебезя, стоит мне потребовать освободить дорогу, мог поджечь и барский дом, и избы.

Три избы и господский дом. Одна изба вся залита, но сгодится, она и до пожара была немногим лучше; две другие сгорят до основания, мое родное гнездо постигнет та же участь. Я коснулась бумаг за шиворотом – что в них такого, зачем отец велел эти бумаги спасать, зачем старик Кирило отдал их мне, ведь мог отдать и барыне, сам сказал. Бумаги сгорели бы, а вместе с ними – секреты, но Кирило авторитет, повелел ломать сейф – приказ исполнили, среди крестьян матери дед самый старый, к тому же мужчина, в этот век его пол и возраст значат довольно много.

Есть ли разница, кто получил бумаги, я или мать?

Вскрикнула женщина, после секунды молчания все тревожно заголосили, и я, выругавшись, обернулась, хотя до намеченной цели – уцелевшей избы – мне оставалось метров десять, и я уже ощущала жар. Должна бы учуять и какой-то запах кроме пали, возможно, керосин или масло, но огонь мог уничтожить и эти следы.

– Матушка! Матушка! Где матушка? Что вы стоите, матушка где моя?

Сестра выбежала на давно опустевший пятачок перед господским домом – туда летели пепел и головешки, там разило удушливым дымом и жжеными тряпками, но барышню никто не подумал оттаскивать. Надежда душераздирающе вопила, с каждым словом поддаваясь все большей панике, накручивала себя, и руки ее были в опасной близости от висков, того и жди начнет драть себе космы.

Я опять чертыхнулась сквозь зубы и быстро пошла к ней.

Сестра нашлась, загадка ясней не стала. Одета она по-простому, не по-домашнему, но так, как могла бы каждый день наряжаться княгиня Софья, не будь она так богата. Волосы собраны и подколоты, но растрепаны, и пока я шла, ловила себя на мысли, что оцениваю беспорядок платья сестры. Мне не было никакого дела до того, как и с кем она проводит вечера, но, наверное, стоило над этим задуматься.

– Любушка! – Надежда увидела меня, повернулась, прижала руки к груди. Жест насквозь фальшивый, наигранный, но вся дворянская манерность – сплошная фальшь. – Любушка, где матушка? Не молчи!

Однако для нее не новость меня здесь застать, а для меня не должен быть новостью ее разбитый, уже посиневший нос. Я видела Надежду мельком пару раз, и мне было не до того, чтобы ее рассматривать, но ее лицо точно не было обезображено.

То ли сестра упала, то ли мать в припадке гнева избила ее, сломав аккуратный носик. Увы, медицина помочь не в силах, а Настя? А Настя, скорее всего, была уже крепостной княгини Убей-Муха, и если Надежда в отчаянии и послала кого за ней, ответ Софьи был «нет». Почему? Да черт ее знает, в конце концов, и если спросить, она запросто не ответит.

– Кто это сделал? – крикнула я, и дворня подобралась, окружила нас за мгновение так, что удрать теперь не могли ни я, ни Надежда. – Кто это с тобой сделал?

Надежда подскочила ко мне, схватила за руки. В глазах ее был невыразимый испуг.

– Где матушка, Любушка? Матушку спасли?

Я закусила губу. А я легко отделалась, могла бы и окриветь, попади мать тогда чуть выше.

– Ее никто не видел. Где ты была? Кто это сделал с тобой?

Надежда выпустила меня, опустила голову и зарыдала. Бабы перешептывались, мужики предпочитали молчать, я бросила взгляд на Кирилу – он ухмылялся. Старик не так прост… да все они не просты, от древней старухи до вон того пацаненка, который явно удрал от старшей сестры лет семи и приплясывает бесштанный.

– Так, барышня, почитай, барыня ее избила… а когда это было? – Маланька пробралась мне под правый бок и угодливо смотрела снизу вверх, хотя была меня на полголовы выше. – А вот опосля как Настю барин купил.

– Скажешь – барин! – насмешливо прокричал кто-то из толпы. – Ахрономь то был княжеский. Ни слова по-нашему не разумеет, с управляющим княжеским приезжал. Вот зачем ему Настя?

– Тю, дурной! – крякнул здоровенный мужик, выступая под падающий от огня свет, и я его узнала. Садовник Софьи, один из. – Да кто агроному девку продаст без мужика и без земли? То-то. Барыня наша ее купила, ее сиятельство, значит.

– А я и говорю! – согласилась Маланька. – Как ее сиятельство Настю-то купили, барыня наша барышню