что не все будут ко мне снисходительны, как старая Фекла, которая мою хулу на Водобога запросто списала на гормоны, хотя знать не знала таких слов.

Настя рыдала в своей каморке, что добавляло в историю белых пятен и терзало меня новыми опасениями. Я отправилась гулять с Анной и заглянула к Фекле, получив от нее порцию отборных упреков – впрочем, стоило малышке удрать к цыплятам, как Фекла перестала стесняться и обложила меня такими сочными матюгами, что я онемела. Ни на рынке, ни на складах, ни даже от суровых, как канадские лесорубы, дальнобойщиков я не слышала таких образных выражений, какими меня наградила Фекла от досады, что я ничего не рассказала ей об исцелении Насти, а могла бы, вместо того чтобы задавать дурацкие вопросы про дар и то, как он на меня повлияет.

– Так бы и плюнула тебе в бесстыжи глаза! – завершила Фекла и села, обиженно шмыгнув носом. Весь ее вид говорил, что мне пора проваливать подобру-поздорову.

– Бо-ок, – подтвердила толстая рыжая курица. Фекла скосила на нее смурной взгляд, намечая кандидатку на следующую жертвенную партию.

– Так чего она тогда ревет, бабушка? – жалобно простонала я. – Если Водобог ее за доброе сердце наградил, как ты говоришь?

– А ты бы не ревела? – окрысилась Фекла. – Девка красы писаной, да жила увечной, а тут краса вернулась!

Вернулась, да не совсем, вздохнула я, судя по всему, зрение на поврежденном глазу у Насти не восстановилось, но это уже бессмысленная претензия к божеству.

– Она, пока ты тут лежала, да красавец этот твой такими взглядами кидались, аж искры сыпались, того гляди, избу мою спалят! – продолжала ворчать Фекла, откровенно дивясь моей непонятливости. – Ему-то дела нет, что девка калечная, а она на него – пыщ-пыщ, что та кошка.

Мне ли не знать, что такое стать здоровой, когда ты всю жизнь была больной! Но я так быстро привыкла к своему новому состоянию, на меня навалилось столько проблем, столько опасностей, у меня сразу появилось столько недоброжелателей, не сказать хлеще – врагов, я оказалась настолько уязвимой и беззащитной, что обменяла бы негаданное здоровье на привычные боль и скованность, чтобы быть при этом обеспеченной, спокойной за себя и детей и не преследуемой всеми подряд, начиная с родной матери.

Настя больше боролась с собой, чем отваживала Аркашку. Глупо, но она имела право лелеять свою любовь к погибшему жениху и хранить верность.

Аркадия я нашла на заднем дворе, где он без малейшей стыдливости, так свойственной большинству знакомых мне мужчин, исполнял обязанности няньки при Аннушке. То, что моя дочь, дворянка, пусть и незаконнорожденная, гонялась, вся в пыли и репьях, вместе с крестьянскими детьми за козами и гусями, его не смущало так же, как и меня.

– Как же вы порвали расписки, Любовь Платоновна! – сокрушенно произнес он, когда я села рядом с ним на скамеечку под раскидистым деревом. – Я собрал…

Не похож ведь на идиота.

– Зачем?

– Так вы сами послали меня, барыня! – изумился Аркашка, уставившись на меня своим душу вынимающим взглядом, и у меня мелькнула мысль – не крутила ли с ним барыня амуры? – Вы велели мне всех, кому Всеволод Кондратьевич проиграл, обойти, неужто запамятовали? Гусара Бронникова я, правда, не нашел, сказали, уехал он уже и с концами…

– Какой гусар? – прошипела я. Что дура-Любушка натворила, и хорошо если не озвучила это решение никому, кроме Аркадия! – Какие карты? Я не собираюсь выплачивать карточные долги, что за чушь!

Я знала, что для дворян значило проиграться. Долг чести и прочая дичь, которой еще и кичились, но в мое время – увы, я вынуждена об этом молчать и буду молчать, если не хочу, чтобы ко всем моим бедам добавился еще и какой-нибудь оголтелый душевед, который упечет меня в местную дурку, – в мое время лудомания признавалась болезнью. Чаще – игрок отправлялся из семьи на все четыре стороны: вот бог, вот порог.

Последнее, что я стала бы делать, это платить чьи-то карточные долги, даже когда пятьдесят восемь тысяч в какой бы то ни было валюте для меня были карманными деньгами.

– Пятно какое будет, Любовь Платоновна.

– Да куда мне уж падать ниже? – расхохоталась я, но негромко, чтобы не привлекать внимание детей. – Я вышла замуж за двоеженца, мои дети внебрачные, я для всех падшая женщина, я нищая, у меня нет ни крыши над головой, ни гроша своих денег. Такое дно, на котором я ныне, друг Аркадий, не пробить никакими картами… забудь все, что я сказала. Последнюю фразу. Все остальное заруби себе на носу и расписки эти сожги к черто…. к Громобогу.

По всем канонам, пока Аркашка сидел растерянный донельзя, должна была появиться Настя и состояться объяснение влюбленных, но никто каноны соблюдать не собирался. Вместо Насти вышла Матрена с зерном, куры сбежались со всех концов двора, кудахтая и шумно хлопая крыльями.

– Вы же знали, – проговорил Аркашка, поднимаясь. Чем-то я его сильно разочаровала, и он не трудился это скрыть. – Знали, что барин живет под другим именем. Знали, на что пошли, так что же вы теперь, Любовь Платоновна… эх!

Он был готов бросить наземь свою шапку, с его точки зрения, дно, которым я его так стращала, я пробила, да в общем-то и моя точка зрения по поводу себя дорогой отличалась от его ненамного. Да у меня репутация не просто дочери-своевольницы, но еще и непроходимой дуры. Я посидела, с улыбкой смотря на Аннушку и с осознанием абсолютного своего ничтожества думая, что сравнить поведение Любушки можно было только с мотивами тех самых дам, которые в мое время без памяти влюблялись в осужденных за особо тяжкие преступления и поддерживали их в нелегкой доле узников морально и материально, загоняя себя в депрессию и неподъемные долги.

Социум, который меня окружает, считает меня крайне безнравственной, но намного сложнее жить, когда ты сама себя считаешь законченной бестолочью. Печать глупца паршивее, чем клеймо аморальности, пусть я здесь единственная, кому это так.

К ночи я смирилась и с этим ударом. Если я поеду в столицу, а я поеду, у меня иного выхода снова нет, узнаю у кого-нибудь сведущего, как можно доказать карточный долг и что будет, если я сострою невинную физиономию и отправлю везучего игрока неизъяснимо далеко. В острог, к тому, кто ему и проигрался. Или, если ему неймется, к законной жене должника.

Софья терзала рояль, я сидела и слушала, и надеялась, что сегодня ночью ей не взбредет в голову поиграть в четыре руки. Любовь должна