комнату, успокаивая разошедшегося Толеньку и пытаясь не мучить себя версиями понапрасну.

Аннушка спала, раскинув ручки, легкий ветерок трепал занавески на окне, Ефимия прикорнула на лавке и, когда я вошла, вздрогнула и завела спросонья приятным низким голосом колыбельную, посчитав, что это малышка проснулась.

– Иди к себе, бабушка, спасибо тебе, – прошептала я, всовывая в руку Ефимии серебряную монетку. – Иди, я уже спать пришла.

– А что это от тебя, барышня, паленым-то пахнет? – полюбопытствовала Ефимия, но я отмахнулась от нее, и она ушла. Я была уверена, что и интересовалась она больше для порядка. Иногда мне казалось, что напади на усадьбу разбойники, и Ефимия равнодушно закроется в погребе, прихватив Мартына и Аннушку. Безразличие ко всему, кроме мужа и моей дочери, в ней меня устраивало как ничто.

Неслышно, чтобы не разбудить дочь, я закрыла кровать импровизированным пологом из покрывала, придвинула стул к столу, зажгла еще пару свечей и вытащила на свет бумаги. Руки дрожали, и появился новый вопрос: насколько важны документы отца, что Надежда ни разу не спросила о них? Она о них вообще знала?

Бумаги были с гербовыми печатями и витиеватыми подписями, я разложила их на столе, их было не так и много, всего четыре листа. Закладная на дом, я ее прочитала в первую очередь, и вряд ли она что решала всерьез, она должна быть стандартная, ведь редкий помещик еще не наведался по этому печальному поводу в банк.

Следующий документ тоже был банковский, я решила сперва, что имение перезаложено, но дошла до второго абзаца, и дыхание у меня перехватило.

Это тоже была типичная закладная, только вот деньги брала не мать и даже не мой покойный отец, наоборот. Огромную сумму, насколько я понимала, почти триста тысяч, мой отец ссудил на строительство…

Я утерла выступивший пот, передвинула подсвечник, передохнула, и при своей закалке годами бизнеса я боялась дальше читать. Передо мной лежал выигрышный билет, на беглый взгляд все цифры совпали, но перепроверить не доставало духу.

Ложная надежда лучше, чем никакая? Как бы не так, нет ничего больнее разочарования.

Двенадцать процентов годовых. Двенадцать. Я облизала губы, пальцем, как полуграмотная, провела по строчке, спустилась ниже. И пятнадцать процентов ежегодно спустя шесть лет после того, как железная дорога будет запущена.

Мать заложила имение, зная, что не останется без гроша, и каким-то образом рассчитывала увязать будущие дивиденды с замужеством Надежды. Я сознавала, что планы матери уже никогда не раскрою, и не верила, что все настолько идеалисты и чистоплюи, что будут нос воротить от девушки, чья сестра свою девичью честь запятнала. Вечное сияние чистого капитала без остатка выводит любое пятно на репутации.

Никто из живущих здесь пока что не знал, что эти двенадцать – пятнадцать – процентов не химера, но я-то знала! Тридцать шесть тысяч годовых, сорок пять тысяч. Для Софьи Убей-Муха гроши, как некогда для меня, но сколько людей в моем времени убивали за сорок пять тысяч рублей?

Мать была не прочь выдать сестру замуж за пьяницу и богохульника Лукищева, потому что ни единая живая душа не заподозрит ничего, если Лукищев свернет себе шею. И у Надежды – а значит, у матери – останутся оба имения и деньги. Того же Евгения отправить к праотцам сложнее, он молод, активен, ведет добропорядочную жизнь, мать вычеркнула его из списка приговоренных.

А отец? Его смерть тоже была не случайной?

Знала ли об этих бумагах моя сестра?

По датам, как я могла судить, все совпадало с рассказом Насти: дела в имении пошли паршиво еще при барине, возможно, именно потому, что все свободные средства он вложил в железную дорогу. Тогда еще только намечали строительство, до выкупа наших земель дело дошло много позже.

Третьей бумагой были ревизские сказки. В самой последней версии числились всего два мужика, как Настя и говорила, и на обратной стороне были выписаны десять баб. Имя Насти вычеркнули, и чернила были такими свежими, что я смазала их своими вспотевшими от волнения пальцами.

Моя сестра – наследница баснословного состояния, может, мне тоже кое-что перепало. Однако в тихом омуте нищих деревень водятся те еще черти, подумала я, кусая ноготь большого пальца. Завтра я должна что-то узнать о пожаре, наверняка урядник успеет что-нибудь выяснить, но если нет, то времени терять нельзя, завтра же нужно собираться в столицу. За малыша я могу уже не опасаться. Аркашка поедет со мной, хочет он или нет.

Я положила перед собой последнюю бумагу.

«Сей волей я, помещик Платон Веригин, Сергеев сын, при трезвых памяти и уме, при свидетельстве урядника Тимофея Шольца, Карлова сына, и Никиты Седова, Григорьева сына, поверенного в делах, оставляю все, что на момент смерти моей иметь буду, будь оно движимо или недвижимо, в ассигнациях, золоте или иных бумагах, равно как утварь, скотину и всех крестьян…»

Это даже не смешно, ей-богу.

«…моей дочери Любови в единоличное владение, ибо управлять капиталами рука твердая потребна, а дочь моя Любовь хоть девица, а волю являть умеет, пусть супротив воли отца. Буде на момент моей смерти дочь моя Любовь живой не окажется, то все вышепоименованное отходит детям ее под управление Никиты Седова, Григорьева сына, до совершеннолетия сыновей или замужества дочерей, а коли детей моя дочь Любовь не оставит, то выделить из имущества содержание вдове моей Марии по тысяче ассигнациями в год и дочери Надежде приданого ассигнациями пять тысяч, а прочее безостаточно вверить во владение и распоряжение полное по его усмотрению и на благо Императорскому человеколюбивому обществу, ибо я то Его Императорскому Величеству лично пообещал».

Все, что я могла сказать со всей определенностью: Императорское человеколюбивое общество к тем, кто мог убить моего отца, причислять просто абсурдно.

Глава двадцать первая

Ее сиятельство княгиня Софья Павловна Убей-Муха оказалась к нам безгранично добра. Она и мысли не допускала, что моя осиротевшая, обезображенная сестра отправится на все четыре стороны, но, похоже, рассчитывала, что ее отблагодарят за доброту.

Надежда княжеских надежд не оправдала.

Я продолжала превращать заброшенные, пыльные комнатки в полезные помещения. Самые крошечные, без окон, я отвела под кладовые, и ровные полки украсили аккуратные глиняные горшочки с травами и заморскими приправами. В одной из спален Мартын Лукич разместил Наденьку, и по ее поджатым куриной гузкой губкам было ясно, что комната, предназначенная для непритязательной горничной какой-нибудь княжеской гостьи, не отвечала изысканным запросам. Каждый раз, когда сестра начинала плакаться, что она отлежала бочка, я строила