видит. Я притворилась, что хочу подняться, Настя не пошевелилась, чтобы меня удержать.

Когда Агапка вела меня сюда, я заикнулась про доктора, и она ответила что-то вроде «не знаешь, кто помог, так незачем тебе и знать». Но что была то за тайна, которую нужно было с таким тщанием от меня оберегать?

– Настя? – требовательно окликнула я. – Настя, что это было? Фиолетовое сияние? Что с моим ребенком?

Свет в крестьянской избе был тускл и сер. А когда за окном темнело, из всех углов тянулся полумрак, порождая причудливых монстров. Настя подняла голову, легли на изувеченные черты странные тени, и я забыла, как дышать, узнав чудовище.

Оно припадало ко мне и вытаскивало из тьмы.

– Это сделала ты? – Настя не отзывалась, и я настойчиво повторила: – Настя, ты спасла моего ребенка оба раза? Отвечай!

Я ей больше никто, не барышня, так, особа, на которую указала пальчиком с дорогим перстнем ее новая госпожа – «лечи». Настя имеет полное право мне не ответить и вообще не ставить меня ни в грош.

– Настя! Что со мной было? Что с моей беременностью?

Настя томительно молчала, опустив взор, и я едва справлялась с приступом ярости, убеждая себя – бесполезно орать на нее и истерить, я накручу себя, она мне не ответит. На вопрос «что со мной» – не ответит, она не может этого знать, даже если каким-то чудом сумела помочь. Я догадываюсь, что существует десяток причин, что пошло с моей беременностью не так, и если в прошлый раз, и в этот, и в какой другой Настя справится, то однажды я останусь без ее помощи, и беременность прервется.

Срок такой, что я в следующий раз умру.

– Вам, барышня, по первости бы скинуть, – наконец разлепила губы Настя и посмотрела на меня – в глазах стояли слезы. – Было такое, барышня?

Я дернула плечом. Возможно, было. Анна могла оказаться свидетелем, но я еще не выжила из ума, чтобы напоминать об этом дочери. Настя утерла рукавом немые, беспрестанно льющиеся слезы, подошла ко мне, встала на колени перед моей постелью и положила обе руки на мой выступающий живот. Я не успела возмутиться, как язык от увиденного отказался повиноваться – на кончиках пальцев Насти, разгораясь все сильнее, засияло то самое фиолетовое пламя. Не обжигая, но снова вселяя в меня спокойствие.

Настя прикрыла глаза и улыбнулась. Ко мне она была повернута живой стороной лица, улыбка была сияющей.

– Сердечко бьется, барышня, – проговорила она, не открывая глаз. – Живой младенчик. Живой. Радуется.

Будто в подтверждение ее слов, малыш уверенно пнул меня, и я негромко рассмеялась. Какие там бабочки в животе у влюбленных, чушь, те, кто пишут романтические бредни, похоже, не вынашивали детей.

Я осмелела и накрыла руку Насти своей. Пламя ласкало, утешало. Это была какая-то магия, но почему Агапка, коня ей в избу, так ощерилась, когда я спросила о помощи?

– Как ты это делаешь?

В моем голосе не было ничего, кроме искреннего любопытства. Настя, не убирая рук, посмотрела на меня, и слезы уже подсыхали… Вот и славно.

– Помните, барышня, как Федул под коляску попал? – Я не помнила ни Федула, ни коляску, но кивнула. – Уже помирал лежал. А потом ничего… Оклемался. Хромал после, сил у меня не хватило, но матушка моя говорила, в возраст войти мне надо. Пока истечений нет, дар не полон.

Забавная зависимость, но я ее отметила как малозначимую, по крайней мере, для меня. Помолчала, прислушиваясь к себе и к тому, как чем-то недовольный мой малыш активно лупит меня крохотными ручками и ножками, затем спросила:

– А где Федул сейчас?

– Продали его барыня вместе со всеми. На дороге работает, государев он теперь. Хорошо ему, государевы люди привольно живут, – добавила она с нескрываемой завистью.

У Софьи тебе будет не хуже, чем у государя за пазухой, вот увидишь.

– А матушка твоя?

Настя слегка дернула рукой, будто испрашивая дозволение ее убрать, пламя погасло, но я уже насмотрелась достаточно. Этот дар помогает исцелять – Насте цены нет, если Софья знает об этом, понятно, почему она Настю выкупила, и все же здесь кроется какая-то тайна.

– За дар заплатила, барышня. Как бабка моя и мать ее. Бабы наши то хорошо помнят, – Настя совсем убрала руки, опустила их, но по-прежнему стояла на коленях передо мной. Любовь не знала судьбы крестьянок, или Настя рассказывала, почему сталось именно так? – Барин на реку матушке моей ходить не велели, а барыня все одно послали ее стирать. Пламя на воде загорелось, она и пошла. Бабы в крик, а ни подойти, ни остановить ее не смогли, и тело не нашли потом. Что Водобог дал, всегда забирает.

«Не знаешь, и знать не следует». Помещик крестьянам враг номер один – и если барыне Агапка врала, что Настя пошла стирать, то от меня скрывала сам дар, и это разумно.

– А ты в доме барыни, матери моей, тоже стирала?

– А как же, – невесело усмехнулась Настя. – Рук-то в хозяйстве недоставало, барышня. Барыня все думали, я сгину в реке, как матушка, да срок мне не пришел. Пока девица невенчанная – нет срока. Как повенчаюсь, так скоро и выйдет срок и мне, и суженому моему.

«Платона Сергеича-то тогда спасли, а батюшку под лед затянуло…» Я, подумав, села, осторожно подтянула ноги. За стеной Фекла бранилась с кем-то, во двор забрела коза и противно блеяла.

– Думаешь, батюшка твой…

– Не думаю, барышня, знаю. – Настя тоже села поудобнее, перекинула косу, начала ее нервно перебирать. – Суждено ему было, время никто не знал. Кабы у матушки моей хоть один сын родился, пропал бы у нее дар, и у меня пропал. Водные ведьмы – они дочерьми сильны, ежели мальчик народится, забирает дар Водобог. Любил матушку батюшка, знал, что судьба у них такая, и Антип мой знал, что немного нам вместе отпущено. – Она вздохнула, но уже не так горько, как в прошлый раз, когда речь зашла о ее загубленном возлюбленном, а не то стыдливо, не то взволнованно. – Надежда была, что сын родится. А вон оно как – не батюшке с матушкой, не мне с Антипкой, а вам, барышня, сына Хранители шлют.

Она подняла руки, сбросила на меня искры, и я в этот раз заметила, что сперва они были белые и лишь затем, оказавшись надо мной, окрасились в фиолетовый цвет.

Сын. У меня сын, и, может быть, ему будет жить здесь немножечко легче, чем моей Аннушке. Я передам дочери все, что знаю сама,