происходит, пытаясь схватить фиолетовый свет, я различала знакомые голоса и с облегчением выдыхала. Звала «дядю Аркашу» Аннушка, он ее успокаивал, уносил куда-то от меня, но я не переживала, я доверяла ему дочь. Кряхтела Фекла и совала мне под нос какую-то траву, от которой я начинала чихать, тыкала в меня колючими еловыми ветками, пыталась стащить с меня одежду, но я, похоже, и без того была в исподнем и сопротивлялась. Фекла светила мне в лицо не то лучиной, не то свечой – откуда у нее свечи? – и, раздвигая мне ноги, что-то шептала и трясла трещоткой.

Я ругалась на нее – конечно, она ничего не слышала. А потом снова являлось чудовище и фиолетовый свет.

Время от времени я проваливалась в забытье и видела странное. Чей-то дом, смех, веселые мужчины в военной форме, застолья, дамы в бриллиантах и с веерами, парад и выезд, пожилая женщина в чепце и Аннушка – я возвращалась, непонятно как, неизвестно почему, в свою прежнюю жизнь с мужем. Он будил меня по утрам, вываливал на стол ассигнации и золото, был веселый и возбужденный, хлопал себя по коленям и негромко хохотал, а иногда садился на кровать, потерянный и разбитый, и я понимала, что он проигрался дальше некуда.

Я ощущала под пальцами шелк и бархат, слышала музыку, двигалась в танце, разбирала незнакомый язык и даже отвечала на нем. Тепло и холод, свет и темнота, но вот насчет тепла и света я не могла поручиться, что это видения, вполне может быть, это было и наяву, только я не проводила между явью и бредом границы.

Эмоций не было никаких, словно я смотрела красивый, но скучный фильм, пытаясь бесцельно убить время. Фиолетовое пламя занимало намного больше, но я не могла понять, откуда оно взялось и куда пропадает. Его было невозможно поймать, а хотелось, чтобы оно было постоянно при мне.

Что творится со мной и с ребенком, я не могла понять тоже и спросить не могла – не было сил.

Сколько я так пролежала, я не знала. Исчезала Фекла с ее ритуалами, пламя и видения, затихали голоса Аркашки и Насти – Настя всегда говорила отрывисто, стремясь удрать от Аркашки поскорее, опять сияло пламя, а когда оно гасло, я слышала тихий обиженный плач и ничего, совсем ничего не понимала.

В один прекрасный день я проснулась, как и в первый раз в этом мире, в сознании, но совершенно без сил, и узнала избенку Феклы. Истошно орала курица и грубо, как извозчик, бранилась Фекла – я заслушалась. Вероятно, у Феклы с курицей возникли разногласия, что у меня сегодня будет на обед.

Когда я очнулась первый раз, со мной была Настя.

– Настя? – позвала я неуверенно, и тут же кто-то поправил мне подушку. Я, какую бы слабость ни испытывала, цапнула рукой под голову – невероятно, но действительно подушка.

– Барыня Софья Павловна приказали за вами ходить, – услышала я голос Насти и обессиленно вытянулась на жестком ложе. – Как узнали, что с вами сталось, так сразу послали за мной.

Я вернула руку на место – на одеяло, заметив, что на мне надета чистая белая рубаха. Софья позаботилась обо мне, прислала подушки, одеяло и постельное белье, но почему-то я оставалась в доме Феклы. Меня не рискнули переносить?

– Бабушка Фекла супчика сейчас сготовит, – пообещала Настя, поправила мне волосы, отошла, вернулась с кружкой воды. Со двора донесся прощальный куриный крик и короткий удар топора. – Барыня Софья Павловна велели вас пестовать, не отходить. Я и не отходила.

За ее успокаивающей речью я не слышала главное: мое состояние, мой ребенок. Я переместила руку на живот, опасаясь не нащупать уже ставшую такой важной крепкую выпуклость, и почувствовала, как что-то несильно, но очень уверенно толкнуло меня изнутри, и охнула.

– Настя… – я тяжело задышала и схватила ее за руку. – Настя, там…

Настя была девицей и явно ничем не могла мне помочь. Куда полезнее оказалась бы Агапка, которая имела представление, что такое беременность, как она протекает, что можно почувствовать. Любовь тоже должна представлять, только среди ее обрывочных воспоминаний мне не привиделось ничего, что касалось бы материнства, разве что Аннушка, и то мельком.

Толчок повторился, боли не было. Лишь ощущение чуда внутри.

– Я… я не потеряла ребенка?

Настя помотала головой и сунула мне кружку. Мне казалось, я вовсе не хочу пить, но, с трудом поднявшись, я выпила воду залпом и умоляющим взглядом попросила еще.

– Не потеряли, барышня.

Стоп. Я отняла кружку от губ, но Насте не отдала, хотя она уже протянула руки.

– Что значит – Софья Павловна приказала за мной ходить? – уточнила я деревянным голосом. – Барыня знает, где ты? Она тебя высечет.

А еще с нее станется поднять невероятный скандал, и без того вся округа должна говорить обо мне, бесспорно, Софью от насмешек спасает лишь ее титул и невозможно огромное состояние. Кривотолки бродят, сомнений нет, и все перемывают мне кости, достается и моей титулованной юной спасительнице, и если Софья осмелилась вытребовать Настю…

Но зачем?

– Знают, барышня. Барыня Софья Павловна меня выкупили. Я теперь ихняя.

Я поставила кружку на край кровати. Отполированное за сотню лет темное дерево стены было связью с реальностью. Вторую руку я положила себе на живот и так сидела, невидящими глазами уставившись никуда.

– Мартын Лукич и важный барин приехали на коляске. Барин – тот по-нашему ни слова не говорили, а Мартын Лукич велел барыне Марье Егоровне к нему немедля выйти.

Однако старик силен, подумала я. Но если мать и сестра плясали так перед Кукушкиным, чего бы не прогнуться перед Мартыном Лукичом.

– Он даже говорить не стал, барышня. Ассигнации положил и приказал купчую подписать. А барин, который с ним приехали, тоже подписались.

Это же хорошо, это прекрасно, замечательно, лучше просто не может быть – но я этого Насте не сказала, повернулась к ней и, улыбнувшись, отдала-таки кружку. Настя теперь в безопасности, никто не будет ее бить, а еще, что немаловажно, она умница, она грамотная, и тот же Мартын будет рад такой помощнице. Я вот, возможно, заполучила конкурентку, но не в моем бедственном положении роптать. Работница из меня никакая, я опять чуть не потеряла ребенка, а срок у меня уже большой.

– Вам через четыре месяца рожать, барышня, – словно услышав мои мысли, грустно подтвердила Настя.

– Доктор сказал?

Она помотала головой, повернулась ко мне безжизненной стороной лица, и мне показалось, что этим глазом она не