наручники и бросаю их на пол. На мгновение я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме громкого стука сердца.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды сталкиваются.

Одним быстрым движением он обхватывает меня за зад, ставит на стол и прижимает к поверхности. Моя спина встречается с жесткой столешницей, но этот удар — ничто по сравнению с ощущением его больших грубых рук на моих бедрах.

Он задирает юбку до талии и низко рычит.

Так вот… сегодня утром я не надела трусики.

— Блять, — шепчет он, раздвигая мои дрожащие бедра и глядя на мою киску. — Ты меня убьёшь…

— Тут убийца ты, Робби. Так что разрушь меня.

Наши взгляды встречаются, но вместо ответа он опускается на колени, притягивает меня к своему рту и резко шлепает по моим набухшим половым губам, заставляя меня вскрикнуть. Он вдыхает мой запах, проводит носом по моей щели и стонет, как голодный зверь, готовый разорвать плоть.

Боже, мне нужно, чтобы его рот был на мне. Мне нужно, чтобы он поглотил меня.

— Я доверяю тебе, Робби. Трогай меня.

— Правило номер семь… — его хриплый голос скользит по моему клитору. — Никогда не доверяй приговоренному убийце.

Он кусает мой клитор зубами, заставляя меня выгнуться и громко застонать так, что это наверняка слышно снаружи. Удивительно, что надзиратель не врывается в комнату.

Робби покрывает мою киску своим горячим ртом и начинает лизать и сосать, пока я не начинаю дрожать под его умелыми руками и языком. Его пальцы впиваются в мои бедра, сжимая их. Я и правда его последняя трапеза.

Эгоистичная часть меня ликует от осознания, что Робби не пробовал киску почти два десятилетия. Теперь он просто яростен и ест меня так, будто хочет поглотить мою душу — саму мою суть.

Его язык кружит у входа, собирая соки, и он глубоко стонет, шепча:

— Идеально, блять.

— Робби… — стону я, хватая его за волосы. — Блять, еще… Пожалуйста, Робби.

— Продолжай стонать мое имя так, детка. — Он раздвигает мои половые губы двумя пальцами, обнажая набухший клитор.

Его пьяные глаза поднимаются к моим, и его грешная улыбка с оскалом клыков заставляет меня прикусить губу и запрокинуть голову. Я скоро умру, если он не заполнит меня своими татуированными пальцами. Мне нужно, чтобы он был внутри, сверху, везде, черт возьми.

— Робби, пожалуйста.

Он засасывает мой пульсирующий клитор между губами, вводит два пальца внутрь и изгибает их именно так, как нужно, его борода приятно царапает мои бедра. Перед глазами мелькают звезды, и из моего горла вырывается глухой стон. Я никогда не была так громка, но этот мужчина переносит меня в места, о которых я лишь мечтала.

Он совсем не нежен, и мне это нравится. Жесткая поверхность стола трет мою спину, пока он почти жестоко трахает меня своими толстыми пальцами под звуки моей мокрой киски.

— Моя, блять, — рычит он с дикой собственнической ноткой.

Он сосет мои половые губы, затем возвращается к клитору, пока пружина внутри меня не натягивается до предела. Еще одно грязное слово из этих прекрасных губ или болезненный укус этих острых зубов — и я взорвусь, разлетевшись на миллионы осколков, как звездное небо холодной зимней ночью.

— О, Боже, да! — я хныкаю, сжимая его голову бедрами.

Удовольствие почти невыносимо. Его ответный стон заставляет меня вздрогнуть.

— В этих стенах нет Бога, Саванна. Только я, который ест твою мокрую пизду. — Он дует на мою блестящую щель, его рот и подбородок мокрые от моего желания, глаза тяжелые от похоти. — И поверь мне, это лучшая еда в моей жизни.

Два пальца становятся тремя. Я сжимаюсь вокруг них, каждую мышцу в моем теле сводит от напряжения. Удовольствие нарастает. Я не могу дышать.

Я задыхаюсь, хватаясь за край стола для опоры. Это так чертовски приятно, что больно. Моя киска сжимается, пульсирует.

— Кончи для меня, Саванна. Будь хорошей девочкой и подари мне этот оргазм.

Я взрываюсь.

Святое дерьмо. Мир исчезает, удовольствие затопляет меня, как прорванная плотина. Крик вырывается из моих губ, но звучит далеким. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме пульсации между дрожащих ног, пока разваливаюсь на части вокруг пальцев Робби.

Я едва перевожу дух, как он встает, хватает меня за горло и поднимает со стола, приближая мои губы к своим.

— Ты моя. Не сомневайся. Теперь у тебя есть выбор, Саванна. — Его пальцы перекрывают мне дыхание, губы шевелятся у моих. — Когда живешь в этом месте достаточно долго, понимаешь, что услуги не бывают бесплатными. Так что… — Его чувственные губы растягиваются в холодной, грязной улыбке, и он кусает мою распухшую нижнюю губу, разрывая кожу острыми зубами. — Если ты позволишь ему прикоснуться к тебе, я не буду отвечать за последствия. На мне уже один смертный приговор, а дважды убить меня не смогут.

Его хватка ослабевает, позволяя мне глотнуть воздуха. Мои раздвинутые бедра дрожат, а оголенная киска покалывает от остаточных ощущений. Я обжора для него и с радостью стану его грязной шлюхой.

— Мне нужно было показать, что я доверяю тебе. Это стоило мне цены, Хэммонд. — В его груди раздается злобный рык, он оскаливает зубы, но я его не боюсь. Больше нет. — У меня нет выбора, кроме как заплатить.

Его хватка снова сжимает мое горло до боли, и меня охватывает паника. Я борюсь, царапая его запястье ногтями.

— Тронь его — и он умрет. Выбор за тобой. Если только… — его дыханье смешивается с моим, — ты не хочешь, чтобы я его убил. Поверь, детка, мне это доставит удовольствие.

С этими жестокими словами он отталкивает меня, садится обратно и надевает наручники, будто не пировал между моих ног пять минут назад.

Я сижу, широко раздвинув ноги, пытаясь перевести дыхание. Робби не отводит взгляда от моих глаз. Не опускает его на мою мокрую киску. Мне бы сомкнуть ноги. И я делаю это — только когда дверная ручка поворачивается.

Я спрыгиваю со стола, чуть не падаю, и снова сажусь на стул, отбрасывая волосы со лба.

Робби не сводит с меня взгляда, в уголках его губ играет намек на ухмылку. Я так взволнована, что едва могу усидеть на месте, когда надзиратель хватает Робби за руку и поднимает его.

— Помни, что я сказал, — мрачно предупреждает Робби, пока надзиратель Миллер тащит его к двери. — У тебя есть выбор, мэм. Я с радостью сожгу для тебя весь мир. И сделаю это без колебаний. Вопрос в том… хочешь ли ты, чтобы он сгорел?

— Ладно, Хэммонд, пошли. — Надзиратель