Мои собственные эмоции вырываются на поверхность, обвиваясь вокруг горла.

— Хотя бы на мгновение ее прикосновения были ласковыми, а не карающими.

Больше не в силах терпеть, я закрываю глаза. Не могу это слушать.

— Почему ты плачешь, Саванна?

Шмыгая носом, я отодвигаюсь, создавая дистанцию. Его присутствие затуманивает чувства, мешает думать, когда он так близко, что я вдыхаю каждый его выдох.

— Что бы ты ни совершил, Робби, ты все равно человек. Ты вырос, зная только жестокость. Конечно, я плачу.

Его глаза пробуравливают меня, пока я не чувствую себя обнаженной, уверенная, что он видит каждый стук пульса в моей шее. Я чертовски хорошо чувствую это, когда он смотрит на меня так.

— Я не думаю, что ты плачешь из-за меня, Саванна.

Я хмурюсь, но он еще не закончил вскрывать меня — по своим извращенным причинам.

— Ты плачешь из-за себя. Моя правда кружит вокруг твоей, говоря на том же языке, что и боль в твоих глазах. Ты тонешь.

Я отворачиваюсь, скрещиваю руки, защищаясь от нахлынувших эмоций, которые вызвала его правда, и стискиваю зубы.

— Боль узнает боль.

Я смахиваю слезы, проклиная их и горечь внутри. Затем резко бросаю:

— Кто была твоей первой жертвой, Робби? Как это произошло? Мы здесь, чтобы говорить о тебе. Не обо мне.

— А я говорил: расскажу все, когда ты мне доверишься.

— Как?! — почти кричу я, вскакивая со стула, который громко скрежещет по полу.

Охранник закатывает глаза на мой всплеск эмоций, затем снова утыкается в стену.

— Я доверяю тебе, Хэммонд. Понимаешь, в том-то и дело: я доверяю тебе больше, чем готова признать даже себе. Не путай знакомство с безопасностью. Это ведь ты мне сказал, да? — слова вырываются потоком боли и злости. — Мы давно прошли эту стадию. Я доверяю тебе настолько, что позволила бы подойти к себе на темной дороге. Я та самая «хорошая девочка», которая согласилась бы помочь донести твой хлам до машины, потому что ты притворился бы раненым. Помнишь, как ты подошел к той девушке с тростью, притворяясь слепым и чертовски потерянным? Да, я бы тоже тебе помогла. Я. Доверяю. Тебе.

Грудь тяжело вздымается, и прядь волос взлетает с губ с каждым прерывистым выдохом.

Откуда, черт возьми, взялась эта вспышка? Сердце колотится, как загнанная лошадь, которую мне никогда не догнать. Оно уже ускакало за холм.

Я возвращаюсь в реальность, когда скрежет стула Робби по полу разрезает мой внутренний хаос. Он такой высокий, широкоплечий и чертовски красивый. Мне едва доходит до его ключиц.

Он упирается татуированными руками в стол и пронзает меня взглядом такой силы, что каждое мое дыхание теперь подчинено ему. Я дышу, потому что он так хочет. Мое сердце — потерянный случай, грохот в ушах.

— Ты еще не доверяешь мне, Саванна. Скоро сама это поймешь.

— Я не понимаю. Как я могу это доказать?

— Ты все еще была бы здесь со мной, если бы за моей спиной не стоял офицер Гарсия, отсчитывающий часы до конца смены, чтобы пойти домой и трахнуть жену? Позволь перефразировать: ты боишься меня, Саванна? Твой пульс бешеный. Я вижу это отсюда. Это от страха или желания? Ты религиозна, Саванна?

Я хмурюсь.

— Я произвожу на тебя впечатление религиозной?

— Нет, — его беспечный тон выводит меня из себя. — Но если бы ты была, то знала бы, что Иисус говорил о любви и доверии как о едином. В идеальной любви есть доверие, а в доверии нет места страху.

— К чему ты клонишь?

— К тому, — он тянется к моей пряди волос, — что ты не сможешь доверять мне, пока не перестанешь бояться.

Легкие горят от нехватки воздуха.

Когда он выпрямляется, я жадно вдыхаю.

— Ты просишь меня не бояться самого опасного хищника в лесу. Это невозможно.

— Разве? — Он поднимает подбородок, покрытый щетиной, в сторону скучающего офицера, без слов требуя отвести его обратно в камеру. У нас еще осталось двадцать минут. От этого отказа больнее, чем должно быть.

Обессиленная, я плюхаюсь на стул, пока охранник заковывает его. Робби больше не смотрит на меня, не говорит ни слова. И почему-то это ранит еще сильнее.

18

Саванна

Я перестаю печатать на ноутбуке, когда слышу тихий стук позади меня. Писать эту еженедельную колонку о Робби с каждым днём становится всё сложнее. Как оставаться беспристрастной, когда я — всё что угодно, только не беспристрастная? Как придерживаться сухих фактов и не позволять своим эмоциям просачиваться в текст на экране?

Закрыв ноутбук, я разворачиваю кресло. Жанин выглядит как кот, который съел канарейку, — одета с иголочки в брючный костюм и очки в тонкой оправе, чисто для стиля. В прошлом году она сделала лазерную коррекцию зрения.

— Ты на свидание собралась?

— В деловом костюме? — Её красная помада контрастирует с белоснежными зубами, когда она улыбается. Она поправляет собранные в хвост волосы, проверяя, не выбилась ли хоть одна прядка. — Я выгляжу презентабельно?

— Презентабельно? — Я указываю на её наряд. — Ты выглядишь так, будто баллотируешься в президенты. Какой повод?

Она хохочет, будто мой вопрос — самое смешное, что она слышала за год.

— Ох, Саванна. Ты точно живёшь под камнем.

— Мы это выяснили давным-давно, — бормочу я, тянусь к кружке с кофе и понимаю, что она пуста. История моей жизни.

— Я серьёзно, Саванна. Ты пишешь о самой желанной теме в этом городе, но до сих пор ничего не понимаешь.

— Ну и? — Переворачиваю кружку вверх дном. Ни единой капли. — Ты собираешься меня просветить? — Ставлю кружку на место и делаю своё лучшее фальшивое лицо «я заинтересована». Мне точно не любопытно.

— Казнь Дерека Ричарда Джеймсона назначена на сегодня. Угадай, кто поручил мне освещать это как прессе?

— Ненавижу, когда они так делают.

— Что именно? — спрашивает она.

— Используют полные имена. Никто так не говорит. Я же не зашла на интервью к Джеймсу со словами: «Я — Саванна Клэр Кэмпбелл».

— Твоё второе имя — Клэр?

Закатываю глаза и разворачиваюсь, чтобы снова включить ноутбук. Мне правда нужно закончить колонку до того, как Джеймс начнёт стоять у меня над душой. Он и так уже достал меня по полной.

— Ты будешь следующей, когда придёт очередь Робби.

Хмурюсь и резко поворачиваюсь к ней.

— Джеймс захочет, чтобы ты освещала казнь Робби… — Она замолкает, когда мои глаза становятся круглыми, как блюдца. Наверное, видит, как меня это потрясло. — В смысле, это же логично, да? История Робби — твоя. Джеймс захочет, чтобы ты была там и записала его последние